Божественные злокозненности - Вера Исааковна Чайковская

— Не меня, значит, ждали?

Спрашивая, он закрыл ей рот поцелуем, словно боялся любого ответа…

Когда рассвело и в окна чуть-чуть повеяло прохладой, он собрался уходить (словно где-то ему было лучше). Она удерживала, просила остаться еще хоть на немножко.

— Вы ведь мне теперь как брат.

Как брат? Генриха поразило, что она снова, как и в своей графике, интуитивно подхватывает мотивы его испанских снов. На самом деле сестры у него никогда не было, а родители умерли давно. Но взрослому мужчине не годится себя жалеть.

— Кого же вы ждали?

(На «ты» он просто не успел с ней перейти.)

— Не знаю. Обещала прийти подруга. Или кто-нибудь. Я ждала ангела с неба.

— Но я совсем не ангел. И почему вы так во мне уверены? А если я завтра не приду? Не захочу жениться? А что, если я вас вовсе не люблю?

(Самую желанную, неприступную, гордую — и так легко заполучил! Вломился и заполучил.)

Она молчала. Потом села на диван, поправила волосы, запахнулась в красивый легкий халат и стала медленно рассматривать альбом с живописью Гойи.

— Я замужем. Женитьбы можете не бояться. И если вы не придете, придет кто-нибудь другой.

— Подружка?

(Он едва сдерживал злость.)

— Придет друг. У него вчера были срочные дела.

— И вы всех мужчин так горячо встречаете?

— Всех!

— Послушайте, а почему кровь на простыне?

— Ах, это… Не смотрите. Это я палец… Порезала случайно палец и не нашла бинта… А вы уходите. Завтра из Англии приезжает мой муж и увезет меня куда-нибудь. В Австралию. На Таиланд. В Исландию. Ах, как хочется в Исландию. Говорят, там хорошо спится!

А в Севилью? Ты не хотела бы, чтобы я увез тебя в Севилью?

Но этого он не спросил. Был слишком раздражен, уязвлен, раздосадован и одновременно восхищен, разнежен, умилен. И его бил такой озноб и продирал такой жар, что он, не взглянув на нее и не договариваясь о встрече (точно все случившееся было для него мелкой случайностью), помчался вон из ее мастерской.

Никогда он сюда больше не придет!

…Увезет в Севилью, оставит в монастыре, изредка, раз в несколько лет станет навещать, как брат, как опекун, как тайный возлюбленный…

Глава IV

Таблетки для забывания

Через несколько дней Генрих, переставший совершенно спать по ночам, не то от жары, не то от внутреннего жара, сходного с лихорадкой или тяжелым вирусным гриппом, решил обратиться к врачу. Поликлиника от худфонда приказала долго жить, и он пошел в районную. Ждать приема терапевта пришлось около двух часов в темном, забитом страждущими, чрезвычайно душном коридоре. Генрих выскочил на улицу и почти все время ожидания простоял на самом жгучем солнце, надеясь на древний принцип «подобное — подобным». Но и солнце не смогло усмирить этого внутреннего жара, от которого содрогалось все существо, желудок схватывали спазмы, ныло сердце, ломило суставы и мозг отказывался служить. Может быть, аллергия на жару? На жизнь? На эту женщину? Врач, очень старый, но с живым веселым взглядом еврей, да в придачу с холеной, красиво подстриженной седой бородкой-эспаньолкой, посмотрел на Генриха и с комическим ужасом развел руками.

— Вам помочь не могу. Лекарства вас не спасут. Да и бесплатные рецепты я даю только пенсионерам. Зачем вы пришли? Вы поэт, что ли?

— Оформитель (Генрих стыдился своей профессии и никогда не говорил, что он «художник»). Но какое это имеет значение? У меня все внутри горит.

— От этой жары нет спасения. Обливайтесь холодной водой! Уезжайте на дачу!

— Я не про жару.

— И я не про жару. Вам со мной крупно повезло. Я тут случайно. А местный эскулап — между прочим, мой зять, вас бы до смерти залечил. Антибиотиками. А я по другому ведомству. Психиатрия. Душа. Выручаю зятя. У него — солнечный удар.

— Солнечный?

Генрих с надеждой и одновременно с вымученной иронической улыбкой посмотрел на доктора.

— А у меня, случайно, не солнечный удар?

— Да, да, понимаю. Что-то такое у Чехова или Куприна. Подзабыл немножко. От этого спасения нет. Ну, разве что… Ищите подружку. Помоложе. Лучше двух. Еще лучше в возрастающей прогрессии. Только передыхайте. И, возможно, полегчает. Если не слишком запущено. И каждые два часа холодные обтирания. Да, чуть не забыл главное. Поменьше вспоминайте. Я жизнь посвятил таблеткам, которые отшибают память. Но никак не пройдут фармакологический контроль. Мне-то что? Я и так все забыл. Склеротические явления… Головные боли… Мигрень… Какая она была, когда?.. Я лежал на раскладушке среди сосен на даче в такую же жару. Сколько же лет назад? Совсем голый. А она подошла близко-близко и смотрит. Вероятно, пролезла через дыру забора. Соседка? Или цыганка? Дача огромная, сосны, а запах… Я таких глаз никогда не видел. Совершенно лежал голый… Три ложки в день после обеда. Чайную или столовую — не важно. Лучше всего серебряную…

Генрих тихонько прикрыл за собой дверь. Больные, жаждущие терапевтического лечения, глухо зароптали. Генрих занял слишком много времени.

Глава V

Больной принимается за лечение

Галя, Маша, Нина… По алфавитной книжке — подряд. У Генриха, как почти у любого холостого мужчины в расцвете лет (расцвет этот дотягивал до семидесяти, а порой и восьмидесяти), была масса знакомых женщин. Разведенных, ждущих не слишком торопящихся женихов. Легкомысленных подружек, только-только закончивших элитные школы. Кокетливо-лживых чужих жен и невест. Получив столь исчерпывающую консультацию старого почтенного доктора, Генрих позвонил одной из подружек — не то Гале, не то Нине. Наговорил по телефону кучу пошлостей, чего-то заведомо невыполнимого наобещал. Потом приехал душным вечером, захватив легкого вина, хотя от духоты и без вина голова кружилась. И целуя ее в смеющиеся, пахнущие вином губы, со злобным удивлением думал — «не та». И Надя была «не та», и Маша. Откуда в такую жару у него нашлись на них силы? Вероятно, помогали холодные обтирания.

В это время ему в руки попался затрепанный, едва ли не дореволюционного издания, экземпляр «Севильского озорника» Тирсо де Молины. Генриха посетила идея нарисовать иллюстрации к этой потрясающе современной вещице. Ему захотелось освоить технику рисунков тушью на белых листах. Это могло быть тайным соперничеством с той, которую он хотел забыть. Привлекал и сам Озорник, когда-то, может быть, несколько диковатое порождение фантазии драматурга на фоне чопорного придворного испанского этикета. Теперь же Озорник стал фигурой-расхожей, повсеместной, узнаваемой и совсем родной. Он никого не удивлял. Озорниками были политики, люди искусства, солидные главы