Божественные злокозненности - Вера Исааковна Чайковская

его разумный отец, торговец старинными вещами, сумел бы пережить это горе? И мать, которая умерла даже не из-за потери дочери (сына она любила безумнее), но оказалось, что без мужа она не может жить вообще. Их страстная привязанность друг к другу (дар, через множество поколений унаследованный Генрихом) сыграла с ними злую шутку. Как выжил он, старший брат, дело темное. И сам он об этом времени старался не вспоминать.

Очнувшись, он стал распродавать имущество отца, наполнил старый дом новыми картинами, утварью, коврами, сам что-то малевал на холстах, и кое-кому его портреты и пейзажи нравились. А он жил какой-то призрачной жизнью и думал, думал, почему его собственное существование совершенно бессмысленно для него вне того круга любви, которое излучало его семейство? Почему все ласки мира не заменят ему ласку сестры, любившей нежной ручкой проводить по его мощной шее и курчавой голове?

Он искал не сестру. Искать сестру было все равно, что искать потерянное прошлое, невозвратное блаженство. Он искал невесту, жену, возлюбленную, с которой возможна была какая-то неведомая пока жизнь — новый дом, не похожий на дом отца, ласки, не похожие на ласки сестры…

Женщина в темной мавританской хламиде бросила на камни ручья недостиранную чужую одежду, сердито обернулась, полыхнув голубыми светлыми глазами. И резким гортанным голосом мавританской прислужницы крикнула на чудовищной смеси испанского и еврейского, что она вовсе не мавританка, не мавританка, не мавританка!!! (В этом месте сон обычно обрывался, и потом если продолжался, то словно бы в другой тональности — уже не в серовато-серебристой дымчатой гамме, а в мерцании черного и красного — черные ущелья гор и красный диск заходящего солнца.)

Когда вез ее на коне в Севилью, и они остановились на ночлег в безлюдных горах (а он перед тем на мече поклялся, что будет ей только братом), он не выдержал и прижал ее к себе, дрожащую от ночного холода, со всей неперебродившей силой, а она легким узнаваемым движением коснулась огрубевшими пальцами его шеи и курчавой головы.

Библейский юноша овладел сестрой, но потом почувствовал к ней отвращение. Странно, разве страсть к сестре не разгорается все сильнее, все неутолимее, натыкаясь на то, чем нельзя овладеть?

Боль, нежность, сострадание, бесконечная близость, желание все о ней знать и одновременное желание не знать ничего, все забыть, провалиться в блаженный общий сон. Словно вернуться вместе в материнское лоно…

— Фамарь.

Он назвал ее этим библейским именем, чтобы не вспугнуть того, настоящего.

— Как тебе удалось, моя голубка? Как тебе это удалось?

— Я убегала от людей. Я жила у ручья среди змей, которые меня почему-то не жалили. Здесь паслись кони, а от пастухов я убегала. Я много лет не ела хлеба, а ела только горькие травы на лугу у ручья. Я очень грубая, да? И такая худая — посмотри! Будь мне братом, ведь, кроме брата, я никому не нужна!

— Я буду тебе и братом, и возлюбленным. Хорошо? Тебе все еще холодно?

— Я пылаю.

— Тебе больно?

— Я готова терпеть.

— Ты поняла, кто я?

— Ты ангел, о котором я так долго молила Бога.

— Ты ведь хочешь со мной в Севилью?

— Я бы оставалась с тобой в горах. Я боюсь, что в Севилье ты найдешь другую женщину. Ты забудешь обо мне!

Нельзя забыть о сестре-возлюбленной, о возлюбленной сестре, которая много лет томилась в плену, питалась горькими травами лугов, а оказалась слаще персика и непорочнее голубицы…

Глава III

Обескураживающая реальность

Ах, эти дурацкие, дурацкие сны… Он проснулся часов в одиннадцать вечера, весь в испарине. Заснул в одежде — от изнеможения. С распахнутого балкона — ни дуновения. Он вспомнил название какого-то американского телесериала: «Ночная жара». И эта чудовищность — воплотилась в жизнь, и даже, кажется, никого не удивляла. Но ведь и динозавры не удивлялись, что становится все холоднее и холоднее. Просто вымерли — и все дела. Может быть, и человечеству пришла пора?! Куда-то нужно было срочно ехать. Он забыл, куда. Выпил на кухне холодного чая — в состоянии легкого безумия. Ехать нужно, ехать. Одна в Москве. Одна в целом мире. Сестра. Возлюбленная. Или у него жар?

На улице в темноте поймал легковушку. Не такси, но водитель сразу согласился его везти и оказался подрабатывающим извозом аспирантом-филологом. Больше этот «любитель слов» не проронил ни слова, словно это был Харон, перевозящий за пределы реальности.

Генрих и сам понимал, что его поступки безумны. И мысли. Только в душевном жару и в ночную жару, раскалявшую Москву в то безумное лето, можно было решиться на такое. В совершенно темном подъезде он позвонил у двери ее мастерской, найденной с помощью зажженной спички. Она открыла тотчас, словно дежурила у дверей. Даже ничего не спросила, а ведь мог позвонить кто угодно. В полумгле небольшого коридорчика они быстро (или медленно? Время для него остановилось) взглянули друг на друга, и сквозь пелену своего безумия, отчаяния, радости он заметил, что она падает, валится прямо на пол. Он едва успел ее подхватить. Какая легкая, почти невесомая плоть!

В полутьме мастерской с запахом красок и тонких восточных духов — из распахнутых окон и тут ни дуновения — он отыскал диван, заваленный книгами и журналами по искусству. Резким движением, все еще не выпуская ее из рук, свалил всю кучу книг и журналов на ковер, отбросил душное красное покрывало и положил ее на диван, на чистейшую белую простыню, тихо и бережно, как положил бы маленькую дочь. Ничего удивительного. Такие женщины, нежные и легкие, как цветы, и должны падать в обморок в дни космических катастроф. Ночной жары. Нужно принести воды. Воды. А что, если он сам грохнется в обморок? У него жар. Нечем дышать.

Она приоткрыла светлые глаза и судорожно, как ребенок, обхватила его обеими горячими руками за шею.

— Вы ведь не уйдете? Я ждала хоть кого-нибудь! А мне такой подарок!

Но ведь это невозможно. Так не бывает! Ни малейшего сопротивления! А ведь они, в сущности, едва знакомы. Встречались только на людях. И она, такая гордячка, поговорит и убежит. И издалека изредка бросит светлый взгляд. А он отворачивается, словно ему не хочется на нее смотреть. И она замужем. И всегда казалась ужасной недотрогой. А тут так в него вцепилась, что он с трудом освободил от ее рук шею. И прижимаясь к ней, к ее шелковистому халату, который он потом с непонятной злобой расстегивал, жары уже не ощущал. Только прохладу.