Современная румынская повесть - Захария Станку

морем воцарилась ночь. В порту мне делать было больше нечего. Я отправился на станцию, взял билет, сел в бухарестский поезд, нашел в вагоне угол потеплее и заснул еще до того, как поезд отошел от станции. Проспал всю ночь. Без снов. Как убитый.

Вся Добруджа, от мутного Дуная до вечно неспокойного моря, от диких зарослей дельты до меловых скал Калиакры, благоухала солнцем и камнем, чертополохом и бурьяном, акацией, известью и навозом.

И еще она пахла жирным илом и застоявшимся болотом, влажным камышом и соленой рыбой, гнилой травой и мохнатыми овцами, пометом перелетных птиц и кабаньим калом.

Табуны лошадей паслись в жесткой и колючей траве.

Ту же жесткую и колючую траву щипали стада быков и коров, гурты черных как смоль буйволов и маленьких рыжеватых ослов, мулов и криворогих, бородатых коз.

Среди лета, покачиваясь на широких крыльях, прилетал издалека ветер, волновал бескрайние просторы ржи и овса, ячменя и спелой пшеницы, кукурузы и подсолнуха.

В это время вся Добруджа была словно облита расплавленным золотом, будто целиком выкована из него самыми знаменитыми из знаменитых мастеров.

Осень приходила иногда с моря, на гребнях высоких вспененных волн. Иногда же — с севера, спускаясь вместе со стадами черных туч.

И тогда на диковинную древнюю землю набрасывались неистовые ураганы и обрушивались проливные дожди.

Золото Добруджи разом теряло свой яркий блеск и за одну ночь превращалось в старую, позеленевшую бронзу.

Через месяц приходила зима, огромной белой медведицей опускалась на четвереньки и, глухо ворча, принималась с натугою дуть сквозь зубастую пасть.

Растревоженные этим воем, по обледеневшей земле Добруджи с шипением вились гигантские змеи вьюг. От зари до зари метались они между небом и землей, взрывая ослепительно-белый снег. Казалось, что повсюду с тихим шелестом пылает волшебный огонь, белый и холодный.

Какой была тогда Добруджа?

Добруджа была вся из серебра. Из обледеневшего серебра.

И земля казалась опустевшей и мертвой.

Спали, спрятавшись в своих норах, барсуки. Жирные дрофы зарывались в огромные, величиной с дом, сугробы. Зайцы, навострив уши, грызли низкие заросли шиповника, росшего на межах.

А на дорогах…

На дорогах, которые лишь местами проступали из-под снежных заносов, хозяйничали стаи голодных волков. И горе тому, кто посмел бы выйти на дорогу.

Над трубами пастушеских лачуг, турецких шалашей и татарских сел поднимались черные клубы дыма. Жители Добруджи, какого бы роду-племени они ни были, впадали в зимнюю спячку.

Только море оставалось живым, черным и невообразимо буйным. Оно стонало и ревело! Ревело зловеще и бесцельно.

Ревело одиноко — то печально, то весело.

И тревожно.

Моргал Томисский маяк, на мгновение вспарывая тьму. В ответ ему мигал из Тузлы другой маяк.

Их старания были, однако, бесполезны. Ни один моряк и ни один рыбак не отваживался выйти в море.

Даже когда в иные дни очистившееся от облаков небо было синим, как стекло, и по ночам его бархат подергивался дымкой бесчисленных звезд.

Ярко-зеленую эмаль — вот что напоминала здешняя весна!

Только скалы Добруджи оставались по-прежнему белыми, как известь.

Неизменно рыжели обрывистые склоны оврагов: казалось, уже тогда, в первые дни творения, таинственная рука, безразличная к течению времени, лепила их из глины и обжигала без спешки, на медленном ровном огне.

В далекой своей молодости я провел несколько месяцев в этом диковинном краю. Эта повесть есть лишь запоздалое эхо давних переживаний, простых и сильных. Событий счастливых и горестных, которые нанесли глубокую и, возможно, смертельную рану бедным человеческим — увы, таким человеческим — сердцам!

Лауренциу Фулга

ИТОГ

Перевод с румынского Е. Азерниковой.

1

«Господин полковник, разрешите доложить: я люблю женщину! Имя ее мне известно. Ее зовут Александра. А я? Кто теперь я? Как меня зовут?»

Человек расставался со своим именем незадолго до полуночи; освобождался от своего «я» и от всего, вплоть до самой последней мелочи, которая ему принадлежала. Отрешенно оглядел он вещи, сваленные как попало на походном ящике в блиндаже командира полка. Так же просто, подумал он, можно освободиться и от себя самого. Вещи эти, казалось, принадлежали другому, незнакомому человеку. Они вдруг потеряли всякую связь с его собственной жизнью. А ведь несколько минут назад это были его вещи, с математической точностью определявшие его характер. Более того, в них вмещалась вся его жизнь, как в русло реки вмещаются воды потока.

Ручные никелированные часы, бритвенный прибор, подаренный матерью после окончания радиошколы. Потемневшая зажигалка и кожаный, потертый от долгого употребления портсигар: подарки Александры перед его уходом на фронт. Зачитанная книжка по истории радио, со схемами аппаратов различных систем, между страницами которой хранился, как дорогая реликвия, кусочек холста в желтую и синюю полоску, чем-то похожего на клочок одежды заключенного. Все, что хранил он долгие годы в память о своем дяде, родном брате отца. Ведь именно дядя помогал ему, мальчишке, «прозреть», стать человеком. И наконец, фотокарточка Александры, с живой улыбкой и лукавым взглядом, и собственный дневник — пачка листков, сшитых проволокой между двумя картонками. На обороте фотокарточки рукою Александры написаны два слова: «Жду тебя», зато дневник полон воспоминаний о ней, вплоть до мельчайших подробностей.

Никогда раньше не расставался он со своими вещами и носил их в полевой сумке вместе с патронами и галетами офицерского пайка. Впервые сегодня он должен был с ними расстаться, и, может быть, навсегда! Хмуро разглядывая свои вещи, он попытался им улыбнуться. Сигареты, фотокарточка и дневник притягивали его взгляд как намагниченные. Знай он заранее об этом задании или получи от кого-нибудь предупреждение, эти три вещи он сохранил бы любой ценой. Он запрятал бы их глубоко под мундиром или скрыл бы в обмотках, чтобы не чувствовать себя таким одиноким там, куда ему предстояло отправиться, а уж коль суждено ему там и остаться, пусть хоть кто-то потом узнает, чем он жил и о чем думал. Но приказ полковника застал его врасплох, и он ничего не успел сделать. Его вызвали на командный пункт глубокой ночью и только там сообщили о задании, а потом он постоянно был на людях, так что даже и расставаться с самим собой ему пришлось на глазах у командира.

Теперь уже нет времени. Ни для душевного общения с Александрой, ни для записи в дневнике последних, весьма противоречивых чувств, овладевших им в эти минуты.

Часы показывали полночь.

Командир тронул его за плечо:

— Вот и все! Пора!

Человек оглянулся. Он выглядел очень молодо. Так молодо, что полковник вздрогнул. Будто