Современная румынская повесть - Захария Станку

— На всякий случай! — сказал он и протянул гранаты, их надо было прикрепить к ремню, под шинелью. Пистолет полковник сунул ему в карман шинели, отводя взгляд и бормоча, словно извиняясь: — На всякий случай!

Младший лейтенант улыбнулся. Всего три слова. И они обозначают: Убей врага! Или: Убей себя! Вот другой жестокий закон войны. Любой досадный сюрприз, неожиданную встречу с врагом, ловушку… ты разрешаешь выстрелом! Иными словами: чем живым угодить в лапы врага, чем терпеть пытки, с помощью которых тебе развяжут язык и вырвут тайну из твоих уст, чем потерять твердость и выдать какие-нибудь военные сведения — ведь конец твой все равно определен, — лучше…

— На всякий случай!

Полковнику не надо было говорить ему о возможных последствиях. Он добровольно согласился на эту миссию, обдумал ее до последней детали и, следовательно, готов к любым неожиданностям. Он обязан считаться с жестокими законами, на которых эта операция держалась, как рычаг на точке опоры. Даже если придется навсегда отказаться от всего, из чего складывается человеческая жизнь.

Неожиданно обернувшись к командиру, человек осмелился сказать:

— Я хотел бы просить вас, если вы ничего не имеете против…

— Нет! — резко оборвал полковник. — Я знаю, о чем ты хочешь просить.

— Нет, вы не о том думаете, — непринужденно ответил младший лейтенант.

— О том! Вижу по твоим глазам.

— Видите?! — спросил он удивленно и пристыженно.

— Да! Незачем отправляться в путь с таким бременем.

Молодой человек последний раз взглянул на свои вещи, сваленные на походном ящике. «Да, каждая лишняя вещь — дополнительная тяжесть, зачем она мне нужна. К тому же какой из них отдать предпочтение?»

— Вы правы. Так лучше.

Он повернулся к начальнику штаба, спокойно козырнул. Тот крепко, по-мужски пожал ему руку.

— Успеха, — пожелал он, пожалуй, слишком официально. — Благополучного завершения операции!

Солдат-радист волновался: младший лейтенант был его непосредственным начальником, и они хорошо знали друг друга. Как говорится, ели из одного котелка. Надолго задержав руку разведчика в своих крепких, мозолистых ладонях, он едва выдавил сквозь слезы:

— Здравия желаю, господин младший лейтенант. Возвращайтесь живым!

Молодой человек не оглядываясь, твердым шагом поднялся по ступенькам. Полковник, поспешивший за ним, едва успел на ходу набросить шинель. Начальник штаба крикнул вслед:

— Вы пойдете до переправы?

— Да, — бросил командир через плечо. — Если понадоблюсь, найдешь меня в третьем секторе.

— Известить дивизию?

— Известим, когда будем уверены, что он благополучно перебрался на ту сторону. Жди моего звонка.

— Дать вам сопровождающего?

— Нет, я не заблужусь.

— Вот ваша трость! — И начальник штаба торопливо протянул суковатую палку, с которой полковник обычно обходил позиции.

— Спасибо!

Младший лейтенант ждал полковника наверху, подняв голову к небу. Стояла ужасная ночь. Дул злой осенний ветер, и его свистящие вздохи напоминали удары кнута. Где-то совсем рядом было слышно, как яростно бьются о берег воды Тисы. Короткий пулеметные очереди доносились с разных сторон, ближе к флангам они звучали отчетливее, но даже их поглощали зловещие порывы ветра. Эхо разрывов замирало мгновенно, но время от времени их короткий спазм нарушал кошмаром тревожную тишину ночи. И тогда в наступавшем мертвом молчании ветер, справившись с непокорными силами природы, смирял свой пыл, отдыхая в трагическом забытьи, а издалека, все усиливаясь, доносились почти человеческие стенания Тисы.

— Прекрасная погодка! — воскликнул разведчик, внутренне содрогнувшись. — Для нашего дела лучшего и желать нельзя.

Командир взял его под руку, уверенный, что человек уже окончательно справился с минутной растерянностью. Они тронулись к переднему краю сквозь черную как смола ночь, ступая по-военному твердо. Их молчание в этих горьких обстоятельствах было сродни мучительному безмолвию ночи, полному томительных предчувствий.

Неожиданно командир спросил:

— Ты боишься?

Молодой человек вздрогнул, как от удара, и ответил, пожав плечами:

— Не знаю. Возможно. Но я не хочу об этом думать.

И снова замкнулся в себе. Полковник не настаивал, хотя его озадачивало хладнокровие человека, шагающего рядом с ним, и молчание было ему тоже не по душе. Чтобы разобраться в собственных ощущениях, ему необходимо было понять, в какую бездну раздумий погрузился этот человек…

2

«Если бы этот дневник мог вместить все, что произошло со мной, со всеми нами! Я имею в виду не мелкие детали или сенсационные события, привычные для войны, я имею в виду мысли, чувства и открытия, которыми мы все сейчас живем — и стар и млад, и самый немудреный и самый глубокомысленный. Ведь мы не просто участвуем в эксперименте в качестве механических исполнителей чужого приказа, ведь не являемся же мы роботами слепой, бесцельной войны.

Стоит только вспомнить, как мы были потрясены известием о том, что страна повернула оружие против Германии, и с каким пафосом мы участвовали уже в первом сражении, я лишний раз убеждаюсь, что мы походили тогда на бушующую реку, стиснутую крутыми берегами. Необходимо было вырваться из тесного русла, чтобы проявить свою силу и ярость. И с тех пор я только тем и занимаюсь, что наблюдаю в себе и в окружающих, как эта впервые прорвавшаяся ярость приобретает глубину и цель. Как утверждается и крепнет в нас тот идеал, за который мы должны сражаться и победить.

Мы двигались на запад и становились свидетелями грабежей, насилия, зверского обращения с пленными, постепенно осознавая весь ужас фашистского террора в Европе. Словно осыпалась позолота с карнавальных одежд и глазам открылась мерзкая картина: чудовище, клейменное следами былых преступлений — братских могил и газовых камер, концентрационных лагерей и массовых расстрелов. Чуть ли не половина человечества была брошена за колючую проволоку или низведена до уровня пещерного существования.

Все это, подобно ударам грома, раскалывает наше сознание до самых глубин, заставляет даже самых невозмутимых скептиков прийти к определенным и искренним выводам. Вот почему я считаю, что нынешняя война — это не просто нагромождение фактов: мы сражаемся, идем вперед, падаем, умираем. Снова сражаемся, отвоевывая еще одну пядь земли… Главное в нынешней войне — твоя совесть, которая постоянно требует от тебя ответа, и, с другой стороны, совесть противника, которую ты можешь сам анализировать. Ради чего он сражается, и ради чего сражаешься ты! Что теряет человечество от войны, навязанной врагом, что приобретает оно от войны, которую ведешь ты! Где кончаются интересы страны и начинаются интересы всех людей, живущих на земле!

Для меня не важно, совершает ли человек обычный поступок или поступок из ряда вон выходящий. Я стараюсь определить, что заставило его поступить так, а не иначе. Если один бросается навстречу смерти закрыв глаза, словно пьяный, не