Современная румынская повесть - Захария Станку

— Что-то около восьми дней.

— Восемь дней и ночей, завтра пойдет девятый. Тебе не кажется, что пора с этим покончить?

— Давно пора.

— Если бы только это! Все, что здесь происходило, ты испытал на собственной шкуре.

Полковник резко обернулся, и они встретились взглядом.

— Ты любишь людей?

— Людей?! — переспросил молодой человек, сбитый с толку не самим вопросом, а его неожиданностью. — Да, конечно, люблю!

— А я отвечаю за их жизнь! — отрезал полковник со свойственной ему прямотой. — Ты не думаешь, что это одно и то же? Больше терпеть нельзя.

— Конечно, нельзя.

— Вот почему мы приняли такое решение. Вот почему надеемся на эту операцию. Я долго думал, прежде чем выбрать именно тебя, и считаю, что не ошибся. Но ты можешь еще отказаться.

— Я не откажусь.

— Это хорошо. Теперь все зависит только от тебя. От твоей находчивости, от твоего мужества. Информация нам необходима, как воздух. Только ты можешь всех спасти. Тебе понятно?

— Понятно!

Извилистые линии позиций на карте (красная наша, синяя — вражеская) плясали перед его глазами, словно ярко раскрашенная кружащаяся карусель. Между тем эти абстрактные линии решали судьбу огромного множества людей. Аккуратно вычерченные, словно по специальному заданию генерального штаба, линии таили в себе смерть, которая свободно разгуливала меж позиций, издевательски скаля зубы. Человеку непосвященному эти линии мало что говорили и не давали никакого повода для отчаяния.

Младший лейтенант согнал с себя усталость, чтобы не торопясь, четко, навсегда запечатлеть в памяти трагический смысл этих линий. Для него эти знаки не являлись загадкой. Две фигурные скобки обозначали расположенные друг против друга позиции, между которыми лениво текли немыслимо реальные и враждебные, как преграда, воды Тисы. Если румынские позиции были ему хорошо знакомы, земля за Тисой казалась загадочной и чужой. Тем более что сведения о расположении войск противника, полученные разведкой, были очень скупы. Все попытки захватить плацдарм на той стороне захлебывались сразу же, едва начиналась переправа. В любое время — туманным ли утром или под покровом ночи, после массированной бомбардировки или в сосредоточенной тишине. Каждый раз вражеские орудия, укрытые в самых неожиданных местах, внезапно разверзали свои огненные пасти и с дьявольской точностью гасили всякую надежду перебраться живым на тот берег. Только трупы солдат да осиротелые лодки со всяким снаряжением медленно несло по реке. Они уплывали в небытие, во власть бессмысленной смерти, не признававшей ни своих, ни чужих, которая господствовала на обоих берегах, внушающих друг другу леденящий ужас.

— Завтра ночью новая попытка, — продолжал командир. — Она должна увенчаться успехом, чего бы это ни стоило. В твоем распоряжении целый день. Изучи их позиции. Надо узнать, где этот проклятый наблюдательный пункт Сова, с которого видны наши позиции, словно соседский двор за забором. Затем ты должен разведать, где они укрывают тяжелую артиллерию — Наседку с цыплятами. Остальное неважно. Только наблюдательный пункт и тяжелая артиллерия. Это все, что нам нужно.

— Понятно, — прошептал молодой человек.

— Я подготовил общую схему правого фланга вражеских позиций. Схема разделена на квадраты. Запомни, пожалуйста, условные обозначения для наших передач.

— Запоминаю.

— Квадраты пронумерованы от одного до девяти.

— От одного до девяти, — механически повторил он.

— Передачу будешь вести, заменяя цифру на имя женское или мужское, которое начинается с буквы в алфавитном порядке. Ну, например…

— Александра, Богдан… Катинка… — начал перечислять разведчик.

— Совершенно верно! Эти имена тебе дороги?

— Каждое кого-нибудь из моих…

«Из всего прошлого они единственные, кого я взял с собой на войну. Но мамы уже нет, дяди Богдана тоже, только Александра…

— Друг мой, что ты делаешь?

— Я раздобыл мел и теперь пишу твое имя на скале.

— Но зачем же такими огромными буквами?

— Чтобы они были видны капитанам всех кораблей. Чтобы все знали, кто владычица этих берегов, и давали двадцать четыре залпа в твою честь.

— Я не люблю залпы военных кораблей.

— Но ведь наступят и мирные времена, поэтому я и пишу твое имя на скале.

— А в мирное время на кораблях не будет орудий, чтобы салютовать.

— Тогда пусть поднимают флаги в твою честь, и к берегу пусть не причаливают, пока не пришлют тебе даров. А ты будешь стоять на самой высокой скале и приветствовать их.

— А ты что будешь делать?

— Я буду считать дары и сообщать тебе, кто заслуживает благосклонности, а кто нет. Найдутся небось и такие, которые попытаются тебя обмануть, этих мы забросаем камнями.

— Милый, почему ты все время шутишь?

— Я не хочу, чтобы меня прежде времени состарила война. На нашу долю отпущено мало радости. Чем тебя, например, одарила жизнь?

— Не знаю. Может быть, уже тем, что я живу.

— И только?

— И еще тем, что у меня хватает мужества печатать листовки о свободе и правах человека, эти листовки потом с твоей или еще с чьей-нибудь помощью я выпущу в мир, как голубей.

— А почему ты меня не спросишь?

— Я спрашиваю: чем тебя одарила жизнь?

— Тобой, и этого мне достаточно!

— Кто я такая?»

Мамы уже нет, дяди Богдана тоже, только Александра…

— Ладно! — кивнул командир. — Александра, Богдан, Катинка… Я их тоже запомню: может быть, они нам понадобятся для обозначения одного из квадратов. Ты запомнил пароль?

— Аш, Один, Альфа!

— Передай его радисту. Еще разъяснения необходимы?

— Нет.

— Тогда спрячь схему!

Младший лейтенант скрутил трубочкой схему и запихнул в едва заметную дырку в подкладке. Теперь они стояли сосредоточенные, серьезные, изучая друг друга, каждый старался заглянуть в душу другого.

— Больше мне нечего тебе дать! — добавил командир. В его голосе прозвучала нежность и грусть. — Речей я произносить не умею, да и какая в них польза? Это все!

Полковник подал ему шинель. Помог одеться. Это была старая, поношенная солдатская шинель, без знаков отличий. Иными словами, безо всяких примет. Он протянул ему шапку. Тоже солдатскую, измятую, с опущенными ушами. Одеваясь таким образом, человек на глазах менялся, терял свою индивидуальность.

По сути дела, ничего особенного не происходило. Это был обычный ритуал, один из многих жестоких законов войны, согласно которому отправляться за языком или в разведку надлежало только в чужой одежде, не беря ничего своего, личного, ни единой вещи, которая могла бы указать врагу, кто ты, откуда, в каких частях служишь. Тебе не нужна даже память, чтобы памятью твоей не мог воспользоваться враг. Каким бы страшным пыткам ни подвергли тебя, чтобы заставить говорить, ты не должен предать.

«Неужели я могу оказаться в подобной ситуации!»

Полковник отошел в глубь