Современная румынская повесть - Захария Станку

Из тех, кто идет на подвиг, потому что его гонит страх, потому что он втянут в общий водоворот событий, и тех, кто ради своих убеждений жертвует собственной жизнью, я почитаю последних! Один умирает по воле случая, ни во что не веря, другой погибает уверенный в необходимости своего последнего поступка, сознательно отдавая жизнь, — с таким человеком я связан кровно, и память о нем будет вечно со мной! Мне не нравятся смельчаки напоказ, нищие духом и мыслями, они заботятся лишь о призрачной славе. Истинное мужество в обдуманном, сознательном решении совершить единственный, необходимый в данной ситуации поступок. Жертвуя собой, сохрани жизнь десяти, сотне других, знай: если не погибнешь ты, погибнут они. Можно ли умереть, ни о чем не сожалея? Разве существует идеальный разум, всегда готовый на жертву? Разве найдутся люди, умеющие не сокрушаться о делах, едва начатых и незаконченных, о жизни, так быстро оборвавшейся? А если они существуют, как узнать, какие откровения даны им взамен и чем они бывают вознаграждены?

Странно, что именно такого рода мысли занимают меня сейчас! Впервые я разрешаю мыслям о смерти владеть мною так долго. Почему я позволяю им проникать в мой мозг, в мою душу? Может быть, это начало конца? Неужели наступит такой момент, спрашиваю я себя, когда мысли, занесенные в этот дневник, будут выглядеть пустой болтовней? Два противоположных чувства охватывают меня: страх и ярость: Что-то протестует во мне и взывает о помощи! Как далеко мне еще до идеального разума, всегда готового на жертву. Что бы со мной ни случилось, об одном прошу: дать мне возможность написать здесь прощальное слово моей Александре…»

3

Неожиданно послышался неясный гул. Если бы гул остался там, в неизвестности, где он возник, можно было бы не волноваться. Но гул нарастал, постепенно заполняя все пространство к востоку, а потом бешеным валом захлестнул румынские позиции. Возможно, и ветер, дующий в том же направлении, сыграл роль усилителя. Но это длилось недолго. В следующую секунду гул перешел в грохот, грохот — в дикий свист, пронзительный, резкий, будто бросили гигантский бумеранг. Казалось, тысячи тонн металла, взмыв в воздух, вступили в адское состязание с ветром. Ураган, бушующий между небом и землей, получил подкрепление в виде смертоносных снарядов.

Сомнений не оставалось — начался артобстрел.

— Идиоты! — сквозь зубы выругался командир, замерев на месте, заставив остановиться и спутника. — Нашли время!

— Самое время, — заметил тот, и горько улыбнулся. — Немецкая пунктуальность.

— Черта с два пунктуальность! Просто им страшно — вот и все!

— Значит, условный рефлекс?

— Скорее всего. Боятся нашего наступления. Разве ты не заметил: как только они обнаружили наши приготовления и догадались о намерении переправиться на тот берег, они обстреливают нас регулярно.

— До вчерашней ночи они обстреливали только переправу.

— Ну а с сегодняшней — все позиции. Каждый квадратный метр.

— Скорее всего, это просто салют в мою честь!

— Мне нравится, что ты сохраняешь чувство юмора, — рассеянно ответил полковник и тут же, оглушенный новой лавиной огня, крикнул: — Ложись! Ложись!

Едва он успел схватить младшего лейтенанта за рукав и потянуть за собой на землю, как услышал над головой вой падающих мин. Такой воющий свист издают обычно крупнокалиберные мины. Он напоминает жуткое хлопанье чудовищных невидимых крыльев. Страх леденит душу, когда кромешная мгла, вдруг материализовавшись, раскалывается и кусками обрушивается на тебя. Земля содрогается от взрывов, взметая в воздух бесчисленные молнии, и каждая нацелена в тебя одного, чтобы сжечь, испепелить. А если не в тебя именно, то в любого другого, любого.

Они лежали, прильнув к земле, сжимая ее в своих объятиях, готовые каждую минуту провалиться куда-то в бездонную пропасть. А вокруг яростные разрывы ткали смертельную паутину, вырваться из которой уже невозможно.

«Как нелепо — именно сейчас», — подумал полковник.

«Какой смысл именно сейчас?» — мысленно ответил другой.

«Пусть хоть он останется в живых», — продолжал думать полковник.

«Нет! — беззвучно кричал молодой человек. — Это еще не смерть. Пусть это будет предвестием другой, что может настичь там…»

Когда прошло оцепенение первого момента, они стали вслепую искать убежище. Инстинкт действовал безотказно. Вернее, старуха земля, одинаково радушная к живым и к мертвым, поторопилась предоставить им укрытие. Они кубарем скатились в воронку и скорчились на дне возможной могилы, лицом касаясь коленей, в такой тесноте, что каждый чувствовал горячее дыхание другого.

— Пожалуй, это надолго, — сказал разведчик.

— К сожалению! — добавил полковник.

— Хорошо, что не успели дойти до берега.

— Не думаю. Ты бы переправился под таким прикрытием.

— Я переправлюсь в любом случае, лишь бы лодочник не подвел.

— Не беспокойся. Человек надежный.

— Только немцы больно уж стараются на этом участке.

— Он для них самый опасный. Понимают, что только здесь мы можем захватить плацдарм.

— Тиса ведь достаточно большая.

— Да, но этот участок их беспокоит. Он открывает путь на Будапешт.

— Вы хотите разъяснить важность моей задачи?

— Хочу придать ей особый смысл! — подчеркнул полковник.

И замолчал. Они слушали конвульсии канонады… Страх еще оттачивал свой клинок. Еще существовала бесконечно малая возможность, при которой вероятность могла стать действительностью. Из сотен снарядов, выпущенных одним орудием, подчиненных одним и тем же баллистическим законам и законам отката, рассекающих одну и ту же толщу воздуха, — из сотен снарядов один-единственный вдруг может попасть именно в эту воронку и уничтожить тебя. Поэтому пресловутая возможность продолжала как червь точить душу.

Хоть бы звезды показались на небе в знак того, что мир еще существует!

— Сигарету бы, — прошептал младший лейтенант. — У меня пересохло в горле.

Полковник достал портсигар из кармана, старый, массивный портсигар из потемневшего металла. Необходимо было хоть чем-то заняться, чтобы освободиться от страха. Прикурив от укрытого в ладонях огонька сразу обе сигареты, полковник протянул спутнику портсигар и коробок спичек.

— Возьми!

— Зачем? — растерялся тот.

— Пригодится, — настаивал командир, вкладывая портсигар и спички ему в руку. — Я забыл, что ты куришь.

— Об этом-то я и хотел попросить вас тогда в блиндаже.

— Ну вот и прекрасно!

«Честно говоря, — думал младший лейтенант, — я хотел попросить вернуть мои вещи».

«Будто я не понимаю, что значит идти одному на такое задание», — подумал командир.

«Они все равно со мной».

«Война, друг мой дорогой, ничего не поделаешь. Война!»

Вспыхивающие огоньки сигарет помогли им разглядеть друг друга. Лицо полковника — взволнованное, усталое, с глубокими морщинами, с запавшими глазами. Лицо младшего лейтенанта — сосредоточенное, грустное, с живым блеском глаз и блуждающей улыбкой на губах. Между ними возникло какое-то