Современная румынская повесть - Захария Станку

улеглось нервное напряжение атаки, когда закончилось то, что командир полка презрительно называет беседой со Смертью; начинается медленный процесс осмысления всего, что произошло. Трудно, конечно, восстановить все события по той простой причине, что память сохраняет только общие черты, подробности же выглядят цветными пятнами на сером фоне. Зато (и это странно, не правда ли?) каждый может вспомнить, как менялось его сознание. Каким ты был до начала атаки, что произошло с тобой, когда она закончилась. Чем полна была твоя душа перед встречей с врагом, и какую частицу (пусть даже неуловимую) ты потерял или приобрел после победы над ним.

Я всего лишь пытаюсь разобраться в тех изменениях (поначалу едва заметных, но потом довольно существенных), которые происходят с людьми, меня окружающими. Независимо от того, кто они — простые солдаты или офицеры! В одном я убежден твердо — эта война произвела перелом в сознании людей, подняла его на ступень выше. Война, и это важнее всего, дала людям мужество задавать вопросы открыто, во весь голос и требовать на них ответа:

Что ждет нас в конце войны?

Какой станет страна, в которую вернутся те, кто останется в живых?

Разве не рассеется у людей страх перед коммунизмом?

Если б жив был дядя Богдан, он был бы счастлив. Он почувствовал бы себя в своей стихии. Ему уже не надо было бы страшиться приговоров военно-полевого суда, террора карательного взвода. Он бы возвестил миру правду так громко, что ее услышало бы небо:

— Я коммунист! Я верю в коммунизм! Будущее за коммунистами!

И не только это! Он перевернул бы души людей, сломил бы их сопротивление, слился бы с ними в единое целое. Он проник бы в их души, добрался до самых глубин, и животворная сила его сердца хлынула бы в самые мрачные тайники человеческого сознания, и тогда эти люди стали бы совсем другими. Каждому из них он отдал бы частицу себя самого.

Как бы мне хотелось, чтобы он был рядом. Я и сам, наверное, стал бы другим человеком.

Сейчас я побрился, приготовил чистое белье, даже принял горячую ванну. Ни с чем не сравнить необычайное ощущение, которое дает ванна во фронтовых условиях! В двух шагах от тебя — война! Ее преступления, ужасы, боль! И твоя битва со смертью — когда ты брюхом вжимаешься в землю, и унижение убивает тебя прежде, чем пуля! А пока я стою во весь рост, не корчась от страха, свободный и независимый, я вполне готов в мечтах ли, наяву ли к встрече с моей Александрой…

Вот какой я иногда эгоист, а дядя Богдан был полной моей противоположностью!

Я давно замечаю внимательный взгляд радиста из штаба полка. Выпадет у него свободная минута — и он спешит ко мне, чтобы дружески поболтать о том о сем. Сейчас он пришел и ждет, когда я захлопну дневник и поговорю с ним о том, что станет завтра с нами, с нашей страной.

Страстно мечтают люди проникнуть в будущее, связать свои надежды с той битвой, которую ведут коммунисты за это будущее…

Но дело в том, что я сам не умею заглядывать далеко вперед. Мне не хватает знаний, которыми обладал дядя Богдан. Потому что ничего у меня не осталось, лишь его образ отчеканился в моей памяти, да полосатый клочок его арестантской одежды я храню как святыню, а в ушах до сих пор звучит его крик: «Верю! Верю!» А люди ждут. Их не пугает коммунизм, они хотят знать, каким будет коммунизм в послевоенной Румынии. Во всех подробностях: вот в этом вопросе, в этом и в этом… Так почему же нет рядом дяди Богдана? И почему именно сейчас, когда позади столько пройденных дорог, меня все чаще и чаще посещает суровый и светлый образ дяди Богдана и вспоминается мама, а Александра — вот она, стоит у окошка…»

5

Тиса ревела, стиснутая крутыми берегами. Реки не было видно в густом мраке, но зловещее присутствие ее ощущалось по мере того, как мы подходили ближе. Ветер порывами налетал на приземистый кустарник, низвергался в реку, и она немедленно отзывалась металлическим эхом, многократно повторенным берегами. Казалось, разъяренная Тиса перешла на сторону врага, стала его союзницей и жаждет человеческих жертв.

Неожиданно из траншеи выросла неясная фигура, столкнувшись с ними, что называется, носом к носу.

Это был человек огромного роста, его плащ-палатку, завязанную на шее, надувало ветром, как воздушный шар. Из-под капюшона сверкали глаза. И еще было видно, как улыбались обветренные, потрескавшиеся от холода губы на его лице, покрытом черной как смоль бородой.

— Здравия желаю! — сказал он и осекся.

Полковник бросил на него строгий взгляд.

— Ты кто? Часовой или кто?

— Лодочник, ваше благородие, — ответил великан не смутившись.

— Лодка готова?

— И лодка, и я!

— Как у вас тут дела?

— Стреляют время от времени. Из винтовок. Бренчат, словно по струнам, — трень да брень.

— Потери большие?

— Не очень. Мы упросили снаряды пролетать дальше, на вторую линию, они нас и послушали.

— Ты что, липованин?

— Нет, олтянин, господин полковник. Олтянин чистокровный. Вы небось по бороде судите?

— Хотя бы!

— Так это для маскировки. Чтобы меня немцы не узнали.

— Как бы там ни было, ты чересчур многословен.

— Что поделаешь, господин полковник. Язык помогает мне время коротать.

Командир обернулся к младшему лейтенанту и незаметно улыбнулся.

— Да, нечего сказать, хороший попутчик достался тебе. С таким не соскучишься, даже если настанет конец света.

Вообще младший лейтенант не любил людей, которые болтали без умолку. Ему казалось, что беспрерывным словоизвержением они пытаются прикрыть свой страх. Но этот великан внушал доверие. За бравадой его слов чувствовалось бесстрашие, такие своим настроением поддерживают даже сердца, сжигаемые мукой; такие и смерть встречают смеясь.

Молодой человек ничего не ответил, только подумал о грустью:

«Как удивительно связаны вещи между собой. Последний человек, с которым мне суждено проститься, является полной моей противоположностью. Что это, простая случайность или закон компенсации, которому подчинена жизнь?»

Полковник снова обратился к лодочнику:

— Ну, вы познакомились? Это господин младший лейтенант, которого ты должен доставить на тот берег.

— Так приблизительно я и предполагал, — произнес солдат.

— Но учти, много слов ты из него не вытянешь.

— Ничего, мы как-нибудь столкуемся.

— Я даже прошу тебя: попридержи язык.

— Как прикажете, господин полковник.

— А теперь отведи нас к командиру взвода.

— Да куда ж мне вас вести?! — удивился лодочник. — Вот он стоит рядом. Вы его не разглядели, потому как он маленький, словно блоха. Его так и зовут: господин сержант