Современная румынская повесть - Захария Станку

насколько я понял, у дяди Богдана тоже были лишь я да мама, и он стал ее единственной опорой после смерти отца. Мне ничего не объясняли, и потому я немного стеснялся, однако родственные чувства властно притягивали меня к дяде.

В этот момент обстоятельства помогли мне. Дядя Богдан пошарил в карманах, когда он доставал кисет из кармана, у него выпал обрывок какой-то полосатой материи, Я подобрал его и протянул, но глаза мои не могли оторваться от куска грязного холста в желто-синюю полоску.

— Что это? — спросил я.

Мама изменилась в лице и хотела вырвать холст у меня из рук, не желая, видимо, посвящать меня в дела взрослых. Но дядя Богдан остановил ее. Он, очевидно, считал, что я должен все знать.

— Я оставил себе на память обрывок моей одежды каторжника, — объяснил он, ничуть не смущаясь.

— Ты сидел в тюрьме?

— Да, и там тоже.

— За что?

— За то, что любил людей. Знаешь что, оставь этот клочок себе, — решил он, — Чтобы помнить.

Тогда-то я и понял, почему его так долго не было, откуда синие следы кандалов на запястьях и мамин вопрос: «Тебя выпустили?» Так родилась во мне ненависть: значит, тех, кто борется за право жить по-человечески, наказывают тюрьмой!

В тот вечер я долго не мог уснуть. Я лежал на своей узкой кровати, заложив руки за голову, уставившись в обшарпанный потолок, и пытался представить, как живут люди в тюрьме, какие чувства скрывает полосатая одежда заключенного… Может быть, именно тогда зародилась во мне ярость, которая с годами вошла в мою кровь, а много позже соединила меня с Александрой?

Сквозь тонкие стены кухни я слышал голоса.

— Мальчика нужно подготовить к жизни, — говорил дядя.

— Я отдала его в школу, где он научится ремеслу, — объясняла мама. — Ему нравится собирать разные машины, он даже радиоприемник мастерит. И читает много, вгрызается в книги, как мышь. Целыми днями не оторвешь его от книг.

— Хорошо! Но этого мало.

— Что я могу еще сделать — ведь у меня всего две руки. А уж как мы выкручиваемся, лучше не спрашивай.

— Да я и не спрашиваю. Нового ты мне ничего не расскажешь.

— Ну а что я тогда могу сделать? И как?

— Подожди, Катинка. У меня другое в голове. Я вот что хочу сказать: парень должен знать, каким молоком поила его мать. И под какой звездой он родился. Ты меня понимаешь?

— Для этого нужен ты, а не я. Что я смыслю в политике?

— Тут нечего смыслить. Просто рассказывай ему обо всем, что видишь и слышишь. Твое дело — посеять семена. Пусть несет он те же тяготы, что и мы, пусть и он борется!

— С этих-то лет?

— Каким ты захочешь, таким он и вырастет.

— У меня ведь один сын, Богдан! — Мама была взволнована.

— И поэтому ты хочешь, чтобы рядом с тобой росло гнилое дерево?

— Если бы ты был с нами дома, а то ведь исчезнешь, как обычно.

— Мне нельзя иначе. Я не рожден для мягкой подушки. И кроме того, нас ждут тяжелые дни. Сейчас особенно я не могу оставаться в стороне, понимаешь?

— Ты говоришь — и я будто Тудора слышу.

— Вот именно. Значит, и он сказал бы тебе то же самое про парнишку… Так он книги любит?

— Когда у него интересная книга — ни есть, ни спать не будет.

— Тогда не мешай этой его страсти. Она ему пригодится.

— Ты будешь заходить к нам? — попыталась сменить тему мама.

— Как можно реже, — ответил дядя Богдан, — не хочу доставлять тебе лишние неприятности, другой причины у меня нет. Не так уж все благополучно с моим выходом из тюрьмы, эти господа наверняка пустили свору по моим следам.

— Что же у тебя за жизнь?!

— В ней есть свой смысл. Пусть сегодня он не всем понятен, зато потом обязательно даст плоды…

Я услышал, как подвинули стул, и снова раздался голос дяди.

— Значит, договорились?

— Пусть будет по-твоему! И вот увидишь, что мальчик…

— Хорошо, Катинка! Хорошо!

Я мог бы на пальцах сосчитать, сколько раз бывал у нас дядя Богдан. Мы проводили вместе целые дни — мама, как всегда, стирала белье, дядя Богдан пестовал мою душу. Когда он долго не приходил, я страстно ждал его и готов был отдать все на свете, лишь бы увидеть его. Так необходимы стали для меня его появления. Прошло какое-то время, и он решил, должно быть, что я созрел для посева. Он начал снимать с моих глаз пелену. Одно его слово — и то, что казалось гладким, блестящим, вдруг сразу тускнело, а все незыблемое, созданное на многие года оказывалось призрачным.

Однажды он принес мне книжку (господи, как же она называлась?) и сказал:

— Прочти ее обязательно к завтрашнему дню, завтра я должен ее отдать… И то, что узнаешь, храни в своем сердце, но делись этой тайной и с другими.

Но он больше не приходил. Напрасно я выспрашивал маму, пытаясь разузнать, что случилось. Она или не знала, или не хотела меня огорчать. И неизвестность эта длилась долгие годы, пока я не увидел однажды, как мать покрывает голову черным платком.

— Что это? В память о ком?

— Умер дядя Богдан, — ответила она. — Умер в тюрьме.

И вот, Александра, я здесь, на войне. Я рассказываю тебе все как было, чтобы ты узнала меня. В тот день, когда я уходил на фронт, и в каждый последующий, и сегодня я постоянно спрашиваю себя: в чем смысл принятого мной решения, какую миссию я здесь выполняю? Мщу ли я за нищенскую кровать в больнице, где умер мой отец? За ласковые мамины руки, потрескавшиеся и распухшие от соды? За кусок полосатого холста, оставшегося у меня от политкаторжанина дяди Богдана?

Я бы ответил просто: я продолжаю то, что не успел завершить он…»

7

Человек шел вперед настороженно и непреклонно. Сержант был прав — овраг, в который он попал, врезался во вражеские позиции, как нож. Дно оврага было каменистым и узким, как тропинка, а стены терялись в темноте. Они могли быть и близко — рукой дотянуться, и далеко — как стороны трапеции, основанием перевернутой в небо. Казалось, будто его держат на прицеле невидимые во мраке глаза. Враги могли наблюдать за каждым его шагом с момента высадки на этот берег. Они не торопятся поднимать тревогу, наслаждаясь дьявольским чувством власти над ним, и выжидают, не сойдет ли он с ума, не сдастся ли добровольно в плен. Они сжимают кольцо, лишая всякой надежды на спасение,