Современная румынская повесть - Захария Станку

И тут вдруг я увидел его, неподвижно стоявшего в проеме ворот.

Заметив меня, он не спеша отворил калитку, острым взглядом осмотрелся вокруг и направился прямо ко мне. Я не знал, кто это, но чувствовалось, что все здесь ему знакомо. Глаза его светились пьянящей радостью, что загорается, когда вновь обретаешь родные места, отнятые у тебя давно и надолго.

Он был высок, худощав, с острыми, выдающимися скулами и запавшими черными глазами, обведенными синевой. Лицо землистого оттенка, изрезанное глубокими морщинами, было отмечено печатью терпеливого страдания. Он шел враскачку, походкой портового грузчика, слегка согнувшись под тяжестью невидимой ноши. Потертая одежда висела: либо она была с чужого плеча, либо он сильно исхудал. Что-то в его облике выдавало человека отверженного, и моему по-детски недоверчивому строгому взгляду это показалось подозрительным.

Казалось, скитаясь по свету, он прячет под одеждой не только раны, полученные в боях, из которых он вышел непобежденным, но еще и оружие, всегда готовое к новому бою. И весь он был полон затаенным жаром, словно тлеющим под золой, и сдержанной яростью, которые того и гляди могли вспыхнуть, как молния на небесном своде.

Он подошел, посмотрел на меня долгим взглядом и спросил:

— Ты сын Катинки?

— Ее самой! — ответил я, чтобы хоть что-нибудь ответить, и продолжал заниматься своим делом.

— И Тудора?

— И его!

Человек улыбнулся, и его улыбка меня поразила — это был вылитый отец, мой отец.

— Смотрю я на тебя и словно вижу твоего отца, когда он был такой, как ты. Последний раз я тебя видел еще ползунком. А теперь вон ты какой вымахал!

Я не мог понять, что с ним творилось, а он вдруг стиснул меня своими длинными, костлявыми лапами и, царапая колючей бородой, некоторое время сжимал, безвольного и растерянного, в своих крепких объятиях. Потом поднял над головой, словно резиновую игрушку, и, чтобы не испугать, сказал:

— Эх ты, малявка, я ведь брат твоего отца! Богдан я!

— Дядя Богдан, — прошептал я потрясенный.

— Да, дружок! — И то, что я его так назвал, его растрогало. Он подкидывал меня в воздух и ловил, заливаясь счастливым смехом.

— Да, дружок, это я! Твой дядя Богдан!

Он был совсем не таким, как на фотокарточке в деревянной рамке кофейного цвета, что висела у мамы над кроватью.

На этой фотокарточке два молодых человека в измятой солдатской форме были явно сконфужены той нелепой позой, которую их заставил принять фотограф. Смотрели они хмуро, как люди, вернувшиеся с бойни и ничего хорошего не ожидавшие от будущего, кроме новых ужасов.

Печальные молодые старики: отец и дядя Богдан!

Я знал, что отец умер в больнице от чахотки через несколько месяцев после того, как снял солдатскую форму. Мама частенько брала меня на кладбище. Она ставила в изголовье цветы и плакала без слез, облокотившись на крест, а я мало что понимал, водил ладошкой по могильному холмику, словно пытался приласкать того, кто лежал засыпанный землей.

Дядя Богдан редко появлялся в моем детстве, и я не сохранил в памяти его черты. Но имя его я знал, оно принадлежало человеку, чья жизнь была окутана неведомой мне тайной. Иногда я заставал маму врасплох, когда она плакала над фотографией тех, кто ушел от нас и больше не вернулся.

Вот почему внезапное возвращение дяди и вторжение его в мою жизнь вызвало во мне столько сомнений, и неясные эти сомнения угнетали меня: откуда он мог прийти?

— Садись, — сказал я, — ты, верно, очень устал.

— Я действительно очень устал, — кивнул он и сел на ступеньки барака, стиснув руки между коленями. — Меня словно били молотком по черепу.

— Ты идешь издалека?

— Издалека, — ответил он неопределенно.

— Ты был когда-нибудь на море?

— На море — да, только на другом море. Бурном, не похожем на то, которое знаешь ты. Его волны вздымаются на высоту семи домов, поставленных друг на друга. Волны жизни! Когда они настигают тебя, летишь на землю, будто сорванный листик, и тогда они измочаливают тебя так, что теряешь человеческий облик.

— Тебе, видать, здорово досталось?

— Здорово.

— Да, что-то затаилось в твоих глазах — не знаю уж и что. Только волны этого не погасили.

— Это все, что во мне осталось.

Я не очень-то понимал его слова, а тайна, окружавшая его, так и не рассеивалась. Я изнывал от любопытства и от вполне объяснимого для моих лет желания раскрыть тайну. Меня неудержимо тянуло к нему, мне очень хотелось, чтобы человек, который как-никак был единокровным братом моего отца, вошел в мою жизнь. Прошлое его с момента, как надел он солдатскую форму, и до сегодняшнего дня, до нашей внезапной встречи окружено было загадочным ореолом и разжигало мое воображение.

Дядя Богдан свернул цигарку узловатыми и прозрачными пальцами. Его усталые руки дрожали. Они приковывали взгляд, и вдруг я увидел на запястьях сине-фиолетовые полосы шириной с солдатский ремень, как будто вырезанные ножом. Неясное предположение обдало меня жаром.

— Что это? — спросил я. — Откуда у тебя эти синие шрамы на руках?

Он с удивлением посмотрел на свои руки, будто в первый раз их увидел.

— Ничего особенного, — сказал он. — Зацепило приводным ремнем машины и чуть не раздробило.

— Сразу обе руки?

— Всякое бывает, — оборвал он.

Ему явно не хотелось откровенничать, и он резко перевел разговор на другое:

— Как ты думаешь, мама скоро придет?

— Должна вот-вот вернуться. Ты, наверное, голоден?

— Да, изрядно.

Я принес ему ломоть хлеба и тарелку картофельной похлебки. Он ел медленно, сдержанно, почти вяло, словно выполнял торжественный ритуал. Хотя ясно было, что он голоден, как бездомная собака. Я старался не мешать трапезе и, сидя у его ног, наблюдал, как, вздыхая при каждом глотке, он изредка рассеянным, беззлобным взглядом окидывал безбрежное море, словно жгла его сердце какая-то неведомая тревога.

— И красиво же оно, господи! — воскликнул он вдруг.

— Кто? — удивился я.

— Море, этот древний чародей. Черт его побери — где бы я ни был, всегда тосковал по нему.

Предчувствие, молнией пронзившее меня раньше, утвердилось после маминого возвращения.

Увидев дядю, мама закрыла рот рукой, словно удерживая крик, и жадно вглядывалась в его лицо: так сильно изменился этот человек, вернувшийся из изгнания. Его неожиданное появление удивило маму не меньше, чем меня.

— Тебя освободили? — недоверчиво спросила она.

— Освободили, — пробормотал он и поднялся, чтобы поклониться ей.

Мама, обняв его, плакала, как всегда, без слез, задыхаясь в немом рыдании. У нас не было никого на свете, и,