Современная румынская повесть - Захария Станку

«Мерзкое ощущение!» — признался он себе.

Мрак стал похож на стену, которую приходилось отодвигать грудью. Казалось, мрак был населен фантастическими чудищами, которые плясали вокруг него и оглушительно хохотали. Что это — биение собственного сердца или звук шагов?

Вначале даже собственные шаги пугали его. Следуя совету лодочника, он обернул ботинки обрывками казенного одеяла, которое обнаружил на дне лодки. И все же ему казалось, что башмаки, хоть и подбитые ватой, производят шум, который, усиливаясь резонансом от стен, превращается в грохот. Поэтому он время от времени приказывал себе: «Остановись! Слушай! Главное — владей своими чувствами. Не разрешай им выплескиваться наружу».

К счастью, шел дождь.

Дождь смягчал шум шагов, приглушал кашель (черт бы побрал этот кашель — именно сейчас ему надо было начаться), притуплял мысли. И вот пожалуйста, ко всему прочему прибавилось еще одно идиотское ощущение. Будто кто-то подслушивает его мысли, словно череп раскололся и мысли, гомоня, разнеслись вокруг, чтобы предупредить врага…

Дождь его успокоил, высветлил непроницаемую ткань мрака. Глаза, привыкнув к темноте, начали различать откосы, между которыми он шел, как в туннеле.

Беспокоило его, что он идет наугад, неизвестно куда. Да и противник не подавал никаких признаков жизни. Казалось, миром овладела гнетущая тишина, сквозь которую, как сквозь сито, сеял непрерывный дождь. В этой черной бездне не свистели снаряды, не строчили пулеметы, не раздавалось ни единого звука. Оцепенение, охватившее немецкие позиции, было похоже на мертвый сон покинутых планет.

«Что, если они отошли? — Он вздрогнул и остановился, прислушиваясь. — Вдруг они обстреливали нас час назад для того, чтобы прикрыть отступление? Чтобы ввести нас в заблуждение?»

Странно, но это предположение его унижало. Оно лишало его миссию объективной необходимости. Ему захотелось поскорее выбраться из оврага, чтобы понять обстановку. Забыв об осторожности, он ускорил шаг. Потом вдруг почувствовал, что дорога круто поднимается.

Идти стало труднее, грязь хлюпала под ногами — потоки воды стремились в ущелье. Он размотал тряпки, освободил ноги, но башмаки начали скользить. Он пополз вверх, хватаясь за камни, за корни, срываясь, падал в землю лицом, раздирал в кровь ладони, весь собранный, как пружина, готовый к любым неожиданностям там, наверху, готовый защищаться и нападать.

А когда, слава богу, он выбрался наверх и, лежа на животе, пытался осмотреться, в глаза ему ударило пламя, вырвавшееся из жерла орудия.

«Словно салют!» — подумал он и улыбнулся. Сомнений больше не было — враг на месте. А он, если, конечно, ему удалось правильно сориентироваться, находился между окопавшейся пехотой с одной стороны и полковой артиллерией — с другой. Все получилось, как он мечтал: этот кусочек земли был относительно спокойным. Здесь проходили только редкие связные да повара с котелками. Благодаря счастливой случайности он попал на кукурузное поле. Дождь тяжело стучал по несобранным початкам, земля сочилась водой, ночь была холодная, но он и не надеялся на другое. На ощупь он нарвал кукурузных стеблей и соорудил нечто вроде укрытия. Тело горело ох, усталости, острые иголочки страха покалывали сердце. Он влез в свое хрупкое убежище, свернулся калачиком, закусив губы до крови.

«Не спи! — сурово приказывал он себе. — Не уступай усталости! Иначе ты пропал. Ты будешь спать завтра при свете дня, когда разберешься в обстановке. А сейчас тебе необходима бодрость, парень, и голова у тебя должна быть ясной. Очень ясной! Какой бывала она в те белые ночи, дома, когда мама ругала тебя за ночные бдения, а ты сопротивлялся и все равно не спал. Не спи и сейчас!»

Образ матери возник перед ним как живой, фантастически реальный в рамке дождя. Она смотрела на него внимательно, словно хотела что-то сказать, но через мгновение пропала…

8

«Я не заметил, как она проскользнула в комнату. С недавних пор ее неуверенные шаги были почти неслышны. Она стала как будто меньше ростом. Носила всегда одну и ту же траурную одежду. Волосы отливали потускневшим серебром, она с трудом поднимала веки. Только на губах теплилась все та же неопределенная улыбка смирения и покоя, которая освещала иссохшее лицо. И руки ее, самые дорогие руки в мире! Руки подвижные, вечно в работе, способные превращать чужие грязные рубашки в чистые. Я никогда не встречал подобных рук, таких живых, нежных и ласковых, с белой прозрачной кожей, сквозь которую просвечивали лиловые жилки, — рук, подобных прекрасным рукам моей мамы!

— Что случилось, старушка? — спросил я удивленно, застигнутый врасплох. — Ты проснулась? — Она подошла, села на край постели (я спал теперь в кухне) и посмотрела на меня укоризненно.

— Ты опять не спал.

— Не спал, — признался я, улыбаясь.

— Ты все время либо мечтаешь, либо сидишь за книгами.

— Я мечтаю о том, чего не нахожу в книгах, и ищу в книгах то, чего не нахожу в мечтах.

— Тебе не нравится твоя работа?

— Отчего же! — возразил я. — Нравится. Только мне бы хотелось чего-то еще.

— А ты знаешь чего?

Непривычное выражение было в ее взгляде. Раньше я такого выражения не замечал. Мы уже не раз спорили о том, чем я должен заниматься в жизни. Я закончил промышленную школу и работал на судоверфи механиком. А в мечтах я видел себя радистом, исколесившим все моря и океаны. Это было моей страстью и тоской. Но разве мог я оставить ее одну, без всякой опеки и помощи? Так что все пути были для меня закрыты. А заставлять ее работать, чтобы иметь возможность и дальше учиться, мне совесть не позволяла. И тогда я решил уйти в мир книг. Я глотал их ночами одну за другой, как попало, без разбора, я считал, что мама, примирившись со своей судьбой, не замечает ни моих мучений, ни моих разочарований, ни моих несбывшихся грез.

И вот пожалуйста, пронизывая меня взглядом, она вновь и вновь терпеливо задавала мне один и тот же вопрос:

— Ты действительно знаешь, чего хочешь?

Мне казались странными и ее жесткий взгляд, и суровый вопрос. Они вызывали беспокойство. Нет, это было не раздражение, скорее что-то другое, мне еще не понятное, какое-то предчувствие.

— Мама, что-нибудь случилось?

— Началась война, — произнесла она просто. — Сегодня ночью. — И взгляд ее стал еще строже. Она не искала на моем лице следов естественного волнения, вызванного ее сообщением, она пыталась понять, как реагирует на это событие мое сознание.

— Этого следовало ожидать, — сказал я наугад, чтобы только прервать тягостное молчание. — Войну готовят почти что год. Немцы не такие дураки, чтобы выпустить нас из своих лап. Чему же ты удивляешься?

Я спустил ноги с постели и отправился