Песнь гор - Нгуен Фан Кюэ Май

Мне казалось, что мы наконец встали на ноги. Что на нашу долю уже хватило горя и небеса уберегут нас от новых бед.

Но я ошиблась.

В октябре 1955-го, через семь месяцев после похорон твоего дедушки, нас ждало новое испытание.

— Зьеу Лан, ты умеешь хранить секреты? — спросила госпожа Ту на кухне, пока я бросала кусочки крабового мяса в глиняный сосуд, полный рисовой каши. Это была еда для Санга. Я только вернулась с поля и хотела покормить его, прежде чем обедать самой. Одной из маминых подруг в тот день исполнялось семьдесят, и она пригласила меня на праздник.

— Что за секрет, тетушка?

— Помнишь Тхыонг? — шепнула тетушка. — Она поварихой у Диней работала. Мы с ней сегодня утром на рынке столкнулись. Она рассказала, что Дини уехали. Что они хотят пересечь границу и пробраться на Юг.

Странное дело, подумала я. Нас отрезали от Юга год назад, в июне 1954-го, в соответствии с Женевскими соглашениями. Север возглавили коммунисты, Югом же управлял Нго Динь Зьем при поддержке французов и американцев. Большинство вьетнамцев, работавших на французов или исповедовавших католичество, переехали на Юг. А Дини, насколько мне было известно, на дух французов не переносили. И католиками не были. Со времен Великого голода они процветали и стали самым богатым семейством во всей нашей деревне. К тому же границу между Севером и Югом закрыли. Как же они через нее переберутся?

Госпожа Ту подошла ко мне поближе и понизила голос:

— Зьеу Лан, послушай, пожалуйста. Тхыонг сказала, что, по словам госпожи Динь, коммунисты затеяли какую-то безумную земельную реформу. Безземельных крестьян настраивают против богатых землевладельцев. Вот почему Дини уехали.

Я нахмурилась. Глаза мне застилал пар от риса, который я накладывала в тарелку.

— Я слышала про эту реформу, тетушка, но нам не о чем волноваться. Помнишь, сколько риса, серебра и золота мы пожертвовали Вьетминю? — Я закрыла глаза, стараясь поверить в то, что собираюсь сказать. — Партия защитит нас от восстаний. Мы ведь, в конце концов, финансировали ее войска вместе с другими землевладельцами.

— Знаю, Зьеу Лан. И всё равно тревожусь.

— Ничего нам не будет, тетушка. Мы же трудимся не меньше остальных. Даем людям работу. И ничего плохого не сделали. Мы с Конгом уже говорили об этом… Да и потом, не можем мы вот так просто уехать. Наши работники и их семьи зависят от нас. Тут могилы моих родителей, за которыми надо присматривать. Нельзя всё это бросать! Наши родители и их предки всю жизнь положили на это семейное дело. Не можем мы сбегать из-за каких-то сплетен.

Госпожа Ту кивнула.

Я взяла тарелку и вышла с кухни. Во дворе цвело дерево лонган, жемчужным куполом белея над сенью изумрудно-зеленых веток. Вот только эта картина не обрадовала мое сердце, а напомнила, что мгновения покоя столь же недолговечны, как цветы — стоит только подуть ветру, и они погибают. Может, весть об отъезде Диней и впрямь дурной знак.

— Мама, гляди!

Я обернулась. Дат со всех ног бежал ко мне. Его плечи были залиты солнцем. Ему уже стукнуло четырнадцать. Он вымахал выше меня и был прекрасно сложен. За ним спешили восьмилетний Тхуан и семилетняя Хань. В руках у них были портфели — они возвращались из школы.

Дат раскрыл ладонь и показал мне дрожащую птичку. Она была совсем без перьев и печально вытянула крылышки.

— Это воробушек, мама! Я его под деревом нашел!

— Я первая его увидела! — Хань тряхнула головой.

— Нет, я! — Тхуан сердито покраснел.

— Давайте остановимся на том, что вы нашли его одновременно! — предложила я, не сдержав смеха. — Верните бедняжку к дереву. Его, наверное, мама ищет. А если не найдете ее, дайте ему насекомых и водички.

— Дайте мне посмотреть! — послышалось от ворот. Гуава, это пришла твоя мама Нгок. Ей тогда было пятнадцать, и что это была за красавица: блестящая кожа, глубокие ямочки на щеках. Она шла с портфелем в руке.

Дети уселись на корточки, разглядывая птенца и споря о том, что же делать дальше. А я поспешила к себе в спальню. Санг уже стоял в своей кроватке и плакал.

— Мама пришла, — ласковым голосом сказала я и, поставив тарелку, взяла сына на руки. Какой же он был хорошенький, мой малыш: кругленькое личико, огромные глаза. Жители деревни, которые иногда заходили к нам в гости, часто трепали его за щечку и говорили, что он весь в папу.

— Мама! Мама! — залепетал он и нырнул ручонкой мне под рубашку. Ему уже почти стукнул годик, но я не отлучила его от груди. Я знала, что больше детей у меня не будет.

Когда он утолил жажду, я кивнула на кашу.

— Ты уже у нас знатно проголодался, а? — со смехом спросила я.

Санг поел, и я надела свою любимую рубашку из зеленого шелка. Конг заказал ее мне в знаменитой «Шелковой деревне» Ванфук, где уже больше тысячи лет пряли шелк. Изысканная рубашка была сшита из нескольких слоев шелка, и на ней множество раз выткали древневьетнамское слово «Phúc» — «Благословения». Ткань получилась плотной — лучше для прохладной осенней погоды и не придумаешь.

Застегнув последнюю пуговицу, я вскинула голову. Откуда-то снаружи послышались голоса и топот ног.

— Đả đảo địa chủ cường hào! — донеслось в полуприкрытое окно. — Смерть проклятым землевладельцам!

Я кинулась к окну, уперлась ладонями в деревянные ставни и распахнула их пошире.

Толпа людей, вооруженных кирпичами, ножами и большими палками, тащили Миня и Конга по двору. Их лица были перекошены злобой. Мои брат и сын в коричневой крестьянской одежде были босы. На их ногах темнели кровь и грязь, на штанах и рубашках зияли дыры, а руки были связаны за спинами. Их тащили за руки и за волосы. А ведь меньше часа назад мы вместе работали в рисовом поле.

— Минь! Брат Конг! — простонала я.

Толпа обернулась ко мне.

— Хватайте ее, эту богатенькую стерву. Будь ты проклята, землевладелица! — закричала какая-то женщина, ткнув в меня пальцем. У нее был высокий и выпуклый рот и зубы, точно у кролика. Я узнала ее: она торговала мясом на нашем деревенском рынке. Поговаривали, что она постоянно обманывает покупателей. Значительно позже я узнала, что Вьетминь нарочно поставил во главу движения, связанного с реформой, bần сố nông — безземельных крестьян, уставших от жизненных тягот.

— Убить треклятых землевладельцев! — скандировала толпа. Многие указывали