Песнь гор - Нгуен Фан Кюэ Май

— Пожалуйста, пропустите! — Я стала протискиваться вперед сквозь толпу, раздвигая людей руками. Кто-то толкнул меня влево, потом вправо. Голова у меня кружилась, дыхание то и дело перехватывало. Я рванула вперед и наконец подобралась ближе к центру людского круга.

Зеваки зажали меня с обеих сторон, и я, встав на цыпочки, заглянула поверх их плеч. Нашла взглядом бабулю. Она стояла на коленях у металлического кресла на больших колесах и держала за руки кого-то, но кого — было не разглядеть за спинкой.

— Бабуля! — крикнула я. Люди, стоявшие передо мной, обернулись и, перешептываясь, пропустили меня вперед. Кто-то потянул меня вниз, и я упала на колени рядом с бабулей. Сощурилась и увидела размытое, но знакомое лицо.

— Хыонг! Малышка Хыонг! — позвал голос, тоже знакомый.

Папа! — передо мной полыхнул яркий свет. На смену ему пришел темный туннель, затянувший меня в свои глубины.

Я парила на облачном ложе. Меня окружало бескрайнее синее море, под завесой тумана плескалась вода. Перед глазами появилась черная точка, она всё росла, а потом превратилась в Черепаху-Прародительницу. Она поплыла ко мне, высоко подняв голову и раскрыв пасть. Я попыталась что-то сказать, но с губ срывались только невнятные звуки.

— Хыонг, — позвала черепаха. Глаза у нее лучились, а мокрая кожа на голове поблескивала. Шумно дыша носом, она высунула язык, и моего лба коснулось что-то прохладное.

— Hương, Hương ơi! — позвал меня кто-то издалека. Я попыталась шевельнуться, и туман начал рассеиваться. Черепаха исчезла, а я очнулась у себя дома. Облака превратились в деревянный диванчик, а черепаший язык — во влажный платок у меня на лбу.

— Гуава, тебе лучше? — спросила моя бабушка.

— Бабуль, что случилось?

— Ты упала в обморок, моя милая, — она влила мне в рот немного сладкой воды.

И тут я всё вспомнила.

— Папа!

Я огляделась. Вот же он! Ввалившиеся глаза, исхудавшее лицо, борода, загрубевшая кожа. На нем была армейская рубашка, а сидел он в инвалидном кресле. Два обрубка, покрытых шрамами, — всё, что осталось от его ног, — торчали из обрезанных армейских брюк.

Он улыбнулся, и я услышала собственные рыдания.

Это был не папа, а дядя Дат.

— Хыонг, я тебя напугал, да? Прости.

Я покачала головой. По щекам моим струились слезы.

Бабуля взяла в ладони мое лицо.

— Ты так меня напугала, Гуава.

— Дядя Дат, я так рада, что ты вернулся, — выдавила я из себя.

— Я тоже. Моя Гуава. Моя малышка Хыонг. Хотя какая ты теперь малышка… Как же ты выросла.

— Как жаль, что с тобой такое случилось… — я посмотрела на обрубки. — Болят ноги?

— Уже нет. — Дядя Дат подкатил кресло поближе к дивану, взял мою руку, пошлепал ею себя по ногам. — Видишь? Мне совсем не больно.

— Что же с тобой случилось, сынок? — спросила бабуля.

— Наступил на мину. Ерунда, — дядя пожал плечами.

— Какое счастье, что ты добрался до дома, — бабуля сжала его руку.

Дядя Дат одарил меня улыбкой.

— У меня для тебя кое-что есть, красавица. Рад… очень рад, что могу наконец исполнить обещание. — Он расстегнул нагрудный карман и достал крошечный сверток. Поцеловал его, прижал к груди, посмотрел в небо. Надолго закрыл глаза и наконец повернулся ко мне, обхватив сверток ладонями.

Я приняла подарок и уставилась на темную бумагу и целлофан, в которые он был завернут.

— А от кого это, дядя Дат?

— От твоего папы, — ответил он и просиял.

— Ты его видел? — я встрепенулась.

— Много лет назад. Дай-ка вспомнить… семь лет и два месяца, если быть совсем точным. В августе 1968-го, когда мы оба направлялись на Юг.

— А с тех пор вы не встречались? Ты знаешь, где он?

— Нет, но уверен, что он совсем скоро вернется.

Я сидела неподвижно, пока бабуля меня не поторопила.

— Тебе разве не хочется посмотреть, что там?

Дрожащими руками я развернула подарок.

Там была птичка, искусно выточенная из дерева. На деревянной подставке. Она стояла, раскинув крылья и вытянув шею, — того и гляди запоет.

— Твой отец сам ее вырезал, — с улыбкой рассказал дядя Дат. — Такие птицы пели нам долгие месяцы, пока мы шли на фронт.

— А как она называется, дядя? — я поднесла птичку к лицу. Она пахла папой, пахла его смехом.

— Sơn ca.

— Какое красивое название, — бабуля расплылась в улыбке. — Оно означает «Песнь гор».

— Уж поверьте, она чудесно поет, — сказал дядя Дат. — Всякий раз, когда я слышал ее щебет, мне казалось, что вместе с ней поют сами горы. Мои товарищи рассказывали много легенд об этой пташке. Говорили, что ее голос взмывает до самых небес, а души погибших возвращаются в ее песнях.

— Какая чудесная птица, дядя!

Он кивнул.

— Она была мне спутницей целых семь лет, Хыонг. Покорила множество гор вместе со мной, переплывала реки, ныряла в подземные туннели, переживала бомбежки.

— Так вот откуда эти отметины на ней, — сказала бабуля, любуясь птичьими крыльями. — Я всегда знала, что у твоего отца золотые руки, Хыонг, но и не догадывалась, что ему под силу создать настоящий шедевр!

— Спасибо тебе, дядя Дат.

— Ну что ты, Хыонг. Это я должен тебя благодарить. Эта птичка спасла мне жизнь. Я пообещал твоему отцу, что передам ее тебе в целости и сохранности. И чтобы выполнить обещание, нужно было преодолеть все испытания. — Он кивнул на подарок. — Видела, что на подставке написано? Там, с обратной стороны.

Я перевернула фигурку, и из глаз хлынули слезы. Я обвела пальцем папино послание: «Con gái, con là máu nóng trong tim cha».

— Береги эту птицу, Хыонг, — сказал дядя Дат. — Их не так много осталось. Сперва они встречались мне часто. Но потом, после бомбежек и химикатов, разлитых врагом, их песни затихли.

— Что еще за химикаты? — спросила бабуля.

— Их цистернами лили на наши леса и джунгли, чтобы с деревьев опадали листья и было лучше видно наших солдат. Но вместе с деревьями они погубили множество живых существ. Только после войны я узнал, как зовется эта отрава. Название у нее красивое — «агент „оранж“».

Когда ужин был готов, я подкатила дядино кресло к столу. Мы с бабулей переглянулись. Кресло оказалось чересчур низким.

— Давай мы тебя пересадим, — предложила бабуля и придвинула стул.

— Если только вам силы хватит, — дядя Дат изобразил смешок.

— Обижаешь! — Я встала справа от кресла, а бабуля слева.

— Беритесь за эти бесполезные шматы мяса, — дядя кивнул на обрубки ног.

Бабуля подсунула ладонь под одну культю, вторую же руку положила дяде на спину. Я последовала ее примеру, вздрогнув, когда пальцы коснулись мягкой плоти.

— Раз,