Япония и японцы. Жизнь, нравы, обычаи - Эрнест фон Гессе-Вартег

в стороне за особым столиком и неестественным голосом рассказывает содержание пьесы или восхваляет искусство актеров, или поет с аккомпанементом оркестра, помещающегося с правой стороны сцены на полу и состоящего из гитары, барабана, литавр и трещоток и производящего всеми этими инструментами большой эффект. При этом главным образом отличается один музыкант, бьющий одной деревянной палочкой о другую, то очень быстро, то медленно, меняя темп по мере надобности.

Театральный оркестр

Как ни своеобразен японский театр и как, по-видимому, ни ничтожно должно быть его значение для европейцев, тем не менее, мне кажется, в одном отношении японцы опередили европейцев. Несколько лет тому назад я посетил в Нью-Йорке театр «Мэдисон-сквер» и видел там самое последнее усовершенствование, благодаря которому можно было на открытой сцене переменить всю декорацию менее чем в одну минуту. Под сценой находилась другая, одинаковой величины с первой. В то время как на первой происходит представление, на второй, т. е. на нижней, рабочие уже устанавливают декорации для следующего действия. По данному сигналу приводится в действие очень остроумный механизм – и верхняя сцена исчезает вниз, а вместо нее появляется нижняя, и таким образом публика избавлялась от антракта.

Это американское изобретение уже давно применяется в Японии, с тою только разницей, что обе сцены находятся не одна над другой, а одна позади другой. Благодаря очень простому устройству в механизме сцены (нечто вроде железнодорожного тормоза) она может вращаться вокруг вертикальной оси; передняя сцена уходит назад, а находящаяся позади выдвигается вперед, и представление идет без перерыва.

Усвоение японцами европейских нравов и обычаев не прошло бесследно и для театра. Теперь здесь уже предъявляется требование, чтобы давались пьесы, в которых изображалась бы современная жизнь; представления продолжаются уже не так долго, как раньше, и все клонится к тому, чтобы посвящать театру только свободные вечерние часы. В театрах Токио начали уже применять наши европейские усовершенствования, а ныне, как было выше сказано, и женщины будут допущены в качестве действующих лиц. Чтобы, по мере возможности, привлечь большее количество публики в театр, здесь почти ежедневно даются несколько коротеньких пьес; директора театров устраивают даже, вперемежку с историческими пьесами и трагедиями, фарсы и балеты.

Билеты можно брать на каждую пьесу отдельно – точно так же, как в Испании в театре «Сарсуэла». Только опера и оперетка не ставятся еще в Японии, и пройдет, пожалуй, еще несколько десятилетий, прежде чем японцы войдут во вкус нашей вокальной музыки. Единственные лирические драмы, знакомые японцам, это те, в которых изображается историческая эпоха, – именно древние драмы «но», но эти драмы еще однообразнее и скучнее обыкновенных японских драм.

Во всяком случае, японцы обязаны своей императрице тем, что благодаря ее инициативе решено допустить на сцену женщин, и японский театр стал интереснее и разнообразнее.

Дандзюро (японский Сальвини)

Быстро летят по улицам рикши, везомые быстроногими ловкими кули, и выгружают своих пассажиров: европейских дипломатов и офицеров, японских министров, аристократию и чиновников, хорошеньких, пестро одетых мусмэ и женщин всех возрастов, одетых в национальный японский костюм.

У дам в волосах цветы и красивые шпильки, в одной руке веер, а в другой – пестрый зонтик. Перед входом в самый фешенебельный театр в Токио – «Синтомидза» – необыкновенная толпа. Но хотя сотни людей движутся все к одной двери, тем не менее, давка и толкотня совершенно отсутствуют. Все эти маленькие, вежливые японцы предупредительно уступают друг другу дорогу, низко кланяются при встрече, улыбаются и рассыпаются в извинениях. Сейчас видно, что сегодня здесь собралось все высшее столичное общество.

Элегантные дамы с поклоном вручают гардеробщику свою соломенную и деревянную обувь, с поклоном же принимают от него взамен номер и входят в театр в одних белых чулках; здесь они занимают свои ложи, где усаживаются прямо на полу.

Мы также запаслись ложей за несколько дней до спектакля.

Представление уже давно началось; мы, а вместе с нами и все те японцы высшего общества, о которых я упоминал, приехали так поздно только потому, что еще заранее было объявлено о том, что в этот час назначен выход знаменитейшего японского актера Дандзюро. Только низшие и средние классы населения присутствуют на театральных представлениях с утра до вечера.

К счастью, после первых же пьес становится известным, в котором часу выступят лучшие силы и будут происходить самые интересные действия. К этому времени театр переполняется публикой.

Направо и налево от нас, в балконных ложах и под нами, в ложах партера, расположилась публика, состоящая по преимуществу из женщин; все находятся большей частью в лежачих позах или на коленях, на корточках; едят, пьют, курят; разнообразные платья с пышными складками, цветы в волосах, сотни пестрых, постоянно движущихся вееров – все это соединяется в одну своеобразную, живописную картину. Глаза всех устремлены на сцену, и зрители следят с напряженным вниманием за тем, что происходит там, хотя многие, быть может, уж сотый раз видят одно и то же; но эта публика, самая нетребовательная и добродушная в мире, находит всякий раз новое удовольствие в этих представлениях.

Но вот на сцене начинается представление одной из выдающихся пьес в репертуаре Дандзюро. Он сам выступает в роли пожилого даймё из старинной, рыцарской эпохи Японии.

Одетый в великолепный, затканный золотом наряд, он молча и неподвижно сидит на полу и не обращает никакого внимания на сидящих возле него двух женщин, так же нарядно одетых.

Они с причитаниями плачут и рыдают, слезы текут у них по щекам и падают на предмет, который они попеременно берут в руки и прижимают к груди с выражением страдания на лице.

Рассмотревши лучше этот предмет, я, к своему ужасу, узнаю, что это окровавленная человеческая голова.

«Мой сын, мой бедный сын», – беспрестанно восклицает старшая из женщин.

«Мой муж», – рыдает младшая.

Но сам даймё по-прежнему невозмутим, спокойно и безучастно смотрит он на окровавленную голову своего единственного сына, последнего отпрыска его семьи, убитого в битве против микадо. По его безмолвному знаку обе женщины удаляются.

Тут старик с трудом поднимается с пола и медленно осматривается, чтобы убедиться в том, действительно ли он остался один и не будет ли лишних и нескромных свидетелей его горя.

Он глубоко вздыхает и вдруг с неподражаемым выражением отчаяния на лице бросается к лежащей на полу голове. Он дрожит всем телом, лицо его залито слезами в то время как он держит обеими руками далеко