Япония и японцы. Жизнь, нравы, обычаи - Эрнест фон Гессе-Вартег

впереди себя окровавленную голову с стеклянными глазами и всклокоченными волосами; потом он прижимает ее к груди и к лицу; долго остается неподвижным в этой позе и вдруг падает безжизненным на пол, в то время как голова катится из его рук.

Но постепенно жизнь возвращается к старику, он поднимается, безучастно и удивленно оглядывается, точно старается припомнить события последних минут. Страдальческое выражение его лица показывает, что он вспомнил о своем страшном несчастье.

Глубокий вздох вырывается из его груди, лицо его становится спокойнее, и кажется, что печаль его прошла.

Вот он медленно вынимает свой меч из ножен и кладет его возле себя на полу; старательно и обдуманно снимает он с себя один за другим свои военные доспехи; потом раскрывает нижние шелковые одежды, садится на пол, берет меч и… распарывает им себе живот.

Кровь брызжет из зияющей раны, безжизненное тело падает: старый даймё не пережил своего горя и совершил над собой харакири.

Этим кончается первая пьеса, в которой участвует Дандзюро. Занавес падает, и все вздыхают с облегчением.

Теперь мне становится понятной слава японского Сальвини, восхищающего японцев уже в продолжение почти пятидесяти лет, точно так же, как до него восхищал их его отец, дед и т. д. до девятого поколения включительно.

Династия Дандзюро принадлежит к театральной аристократии и насчитывает у себя девять предков. Эти последние передали своему потомку фамильный талант, они посвятили его в традиции старинного классического искусства; нравы и обычаи времен рыцарского феодализма Японии передавались от отца к сыну до настоящего времени, а вместе с ними и старинные костюмы и доспехи, которыми Дандзюро дорожит, как самым драгоценным наследством.

Он олицетворяет собою старую Японию, и, глядя на него, японцы видят своих предков.

После небольшого антракта занавес снова поднимается, и Дандзюро, которым мы только что восхищались в роли старого рыцаря, появляется теперь уже в образе старой женщины. С удивительным искусством превратил он свое лицо в аристократическое женское лицо и держится в женском платье так непринужденно, что положительно можно поклясться, что перед вами женщина. Она оплакивает смерть своего мужа; ее сын стоит перед нею, также грустящий о смерти отца и решившийся покончить с собою. Но мать с пафосом взывает к нему: «Для того ли я вскормила тебя своей грудью? Неужели мой сын хочет умереть, не отомстив за смерть отца?»

Старый любимец японцев так заинтересовал меня, что я с удовольствием принял предложение моего переводчика провести следующее действие за кулисами и лично познакомиться с артистом. Но в Японии, как и в других странах, артисты на сцене гораздо лучше, чем за кулисами.

При ближайшем знакомстве Дандзюро оказался таким же тщеславным фатом, как и его коллеги из других стран, ближе лежащих к нам. Он пользуется своей славой даже еще хуже. Визит к нему на сцену или в уборную сводится просто-напросто к денежной сделке. Как вы платите за вход в театр, так равно должны вы платить еще раз за право входа в уборную артиста, чтобы взглянуть на него и быть им принятым.

Целая толпа обожателей Дандзюро стояла у входа в его уборную, и его японский импресарио был в это время как раз занят тем, что за больший или меньший денежный выкуп возвращал владельцам их шляпы и другие принадлежности туалета, которые они бросали артисту в порыве энтузиазма.

Кое-кто проник в это святилище, и было в высшей степени забавно смотреть, какими низкими поклонами и похвалами они приветствовали Дандзюро.

Сам он относился к окружающему его поклонению вполне равнодушно, как к чему-то нормальному и обычному. Но постепенно он становился все приветливее, и когда один из его обожателей сказал ему что-то, по-видимому, особенно лестное, то он снизошел до того, что подарил ему шпильку со своей головы; некоторым дамам он написал крупными буквами на веерах свое имя, и наконец, он даже собственноручно приготовил чай и угостил им дам.

Время шло, посетители покинули сцену, и Дандзюро пора было заняться приготовлениями к следующей пьесе.

Из своей комнатки, находящейся над сценой, ему видно было буквально все, что там происходило, и он, как капризная примадонна, выкрикивал свои распоряжения; все было не по нем, все делалось не так, как ему хотелось, и не так, как следует. Его раздевали трое или четверо слуг, он уселся на пол перед большим зеркалом и начал гримироваться. Ему надо было выступить в роли японской танцовщицы, и вот он с поразительной ловкостью вылепил себе из какой-то мази, вроде воска, другой нос, нарисовал себе другие брови, надел на голову шиньон и волосы и, наконец, начал надевать на себя великолепные наряды, которые хранятся у него в больших бамбуковых корзинах.

Гардероб Дандзюро играет немаловажную роль в его славе. У него несколько дюжин старинных дорогих костюмов из парчи и других материй, которые по доброте ткани, фасону и рисункам – единственные в своем роде. Многие из них переходили в его семье по наследству, из поколения в поколение, и притом не только театральные костюмы, но и настоящее вооружение и придворные костюмы старинных князей, подаренные последними его предкам, и поэтому они, кроме материальной стоимости, имеют еще и историческое значение. Его оружие, трубки, веера, украшения разного рода – настоящие chef d’oevre искусства, и он сам иногда с гордостью показывает их своим ученикам или фаворитам.

Несколько лет тому назад часть его вещей была похищена.

Вся полиция Токио была поднята на ноги, и после долгих поисков удалось наконец вернуть ему похищенные вещи. Но, когда их принесли Дандзюро, он гордо отстранил их; никогда – сказал он – не наденет он на себя платья, оскверненного руками воров.

Этот старый мимик задержал начало представления, до тех пор пока не окончил своего туалета; но зато его превращение в молоденькую танцовщицу было так совершенно, что я никогда не узнал бы в ней Дандзюро.

Мы поспешили в свою ложу. Вот поднимается занавес (подарок Калакуа – короля Гавайев); появляется с полдюжины барабанщиков, одетых в прекрасные, затканные цветами шелковые платья, с огромными барабанами за плечами и усаживаются на корточки в глубине сцены прямо на полу. За ними следует такое же количество музыкантов с национальным инструментом японцев – сямисэном. Барабанщики ударяют в барабаны, музыканты перебирают струны сямисэна, и появляется Дандзюро в волшебно-прекрасном и роскошном костюме, изящный и грациозный, как фея, – настоящее изображение японской гейши. Дойдя до середины сцены, этот старик, которого мы уже видели в роли даймё и старой женщины, начинает знаменитый танец свободных гейш, причем для его почтенного возраста очень кстати было