Дом без соседей - Геннадий Борисович Пациенко

Весной жито радовало глаз сочными зеленями, бодряще настраивало на удачу. Школьником я был уверен, что слово  ж и т о  происходит от слова  ж и т ь: если есть жито, значит, можно и жить.

Думаю я так и теперь.

На наших глазах весной жито тянулось вверх, и отец беспокоился — не полегло бы оно от ливней. В теплые июльские ночи колосящееся житное поле тихо шумело за садом, волнуясь под душными громовыми зарницами. В жару оно пахло воском, солнцем и нагретой суглинистой стежкой…

По мере созревания детворе прибавлялось заботы, оттого что рожь топтали куры. Колосья уже лущились в ладонях, и мы лакомились их сочными зернами.

Ни поломанным, ни истоптанным быть житу не полагалось.

Жать его предстояло серпом. Утром мать делалась особенно хлопотливой и суетной: ей хотелось поскорее приступить к делу. Подоив корову, она шла по утреннему холодку на жнитво. Через час-другой на огороде появлялись вповалку снопы, а над головой то и дело мелькали пучки сжатых стеблей. Мать вязала их в снопы, и они лежали до нашего прихода.

Под вечер мы ставили снопы в бабки, приседая и ойкая от свежей колкой стерни и своих цыпок. Ноги не отрывали, а двигали, подминая колючий срез.

Работу заканчивали с темнотой, затевая внутри бабок игры. Мать бранила нас и выпроваживала скорее с поля.

Вот сжат и последний клин на краю оврага, закончен в то время, пока ты купался. И как-то виновато и устыженно подходишь к матери, спрашивая, надо ли ей помочь. В ответ услышишь привычное: «Ставьте бабки». Ойкаешь от колючей стерни, приседаешь и все так же не думаешь, что который день мать ступала по этой стерне и утром, и в жаркий полдень.

А через несколько дней метут чисто двор, стелют брезент, кладут в середину бревно. «Будем молотить», — пояснит детворе отец. Он носит с огорода снопы. Взвалит, самого не видать, и только скажет: «Дети, откройте калитку».

Взяв затем за перевязь сноп, он легонько ударяет макушкой о гладкое, сухое, ошкуренное бревно, бьет колосьями, чтобы зерна не отлетали бы далеко. Ни у кого не получается, как у отца. И все же мать упрекает его: кажется ей, что зерна вымолочены не все.

Намолот оставляли на ночь, накрыв брезентом и прижав края камнями. Ночью же, в августовской темени и тишине, внезапно залаивает собака, доносится странный топот. Отец встает и выходит во двор.

Собака тотчас же затихает, двор успокаивается, а в сенях отец зачем-то передвигает пустую бочку. Ничего толком не поняв, засыпаешь.

Увидев утром с зарей наработавшегося отца, тут же спрашиваешь о ночном происшествии.

— Идите взгляните, кто у нас в сенях.

Отец зря не скажет. Подхватываешься — и в сени.

— Где?

— В бочке смотрите.

О радость, на дне бочки — ежик! Отец поглаживает усы:

— Забрел к собаке во двор. Свернулся от лая. Жито сжали, вот он и ищет ночевки.

Схватив тарелку, льем ежику молоко, ставим в бочку.

— Ну теперь будет хлопот, — ворчит добродушно мать. — Теперь они не отойдут от него.

Ежика мы ненадолго оставляем в покое, чтоб пообвыкся. Но вскоре всем становится жаль его, бочка выкатывается во двор, кладется на бок, и ежик с темнотой уползает в траву.

Тем временем в углу сеней начинают молоть житние зерна. Они провеяны, сухи, крепки на зуб. В них густые запахи теплого лета.

Мать замешивает с вечера тесто в липовой кадушке из цельного толстого комля. Ставит квашню в тепло, чтоб поднялось тесто к утру.

Рано топят пожарче печь. Раскрасневшаяся, радостно суетящаяся мать в счастливом восторге ловко чертит на первом каравае крест, не забывая любимой присказки: «У бога дней много». Произносит скорее для красного словца, по старой привычке. На деревянной лопате хлебы засовываются в горячий, только что выметенный под. Печь закрывается жестяной заслонкой.

И вот уже из окон дома плывут настойчивые запахи пекущегося хлеба из молодой свежей муки. Затеянные нами игры у дома прерываются. Запах изводит нас, и мы устремляемся в дом навстречу хлебному духу.

Обрызнутые водой, под льняными с вышивкой рушниками стынут только что вынутые ржаные хлебы, один к одному на всю скамью караваи.

От буханок струится густой хлебный дух. Хлебы напоминают горячую каменку. Тайком отколупываешь снизу кусочек корочки с дубовым листом, с остатками печной золы. Бывает, сквозь лист втиснется и печной уголек, отчего хлеб покажется еще вкуснее.

Каравай с крестом мать подаст на стол первым. Только что выпеченный хлеб поедается с загодя принесенной ягодой: земляникой, черникой, малиной…

Ягодами начиняется и ломоть для матери.

Ничего вкуснее на свете ржаного свежего хлеба с парным молоком и ягодами мне не доводилось есть. Ничто не давало столько сил и бодрости разом. Из ребенка превращался ты в чудо-богатыря, хотя и не сеял жито, а только сносил и ставил снопы в бабки.

Хлеб с молоком и ягодами — самое вкусное, что на всю жизнь запомнилось. И если кто сомневается в этом, пусть сам вырастит жито, сожнет, поставит в бабки, обмолотит и смелет. А затем попробует с парным молоком и ягодами.

Удачи каждому в таком деле.

КВАРТИРА В ЦЕНТРЕ

Я надумал обменять квартиру. Если уж меняться, размышлял я, то только на центр. Я подсчитал даже, сколько времени теряю на дорогу из окраинного моего района. Цифра получалась немалая.

Вскоре мое объявление напечатали, и, как в таких случаях бывает, последовали звонки.

Первым местом, куда я наведался, было метро «Киевская», Встретила пожилая женщина. Схватясь за голову от царящего в квартире запустения, я быстро покинул ее. Ездил после этого и в другие места и каждый раз возвращался ни с чем. Все оказывалось чем-то таким, от чего опускались руки и делалось не по себе от потраченного понапрасну времени.

Тянулось так до тех пор, пока однажды ко мне не приехал друг. Я взялся просить его посмотреть со мной несколько квартир. Он глядел из кухни в окно и как бы для себя рассуждал:

— А горизонт-то раньше был ближе. Шире, виднее, пожалуй. Того вон дома не было, того вон тоже…

— Потому и меняюсь.

— А смотри-ка, — сказал он, не обращая внимания, — все-таки во-о-он там, за электромачтами, все же угадывается пока лесная полоска, А ведь была, помню, кайма целая!

— Да, была.

Я взглянул в окно, с того самого этажа, на который когда-то стремился и которому потом долго радовался. Было время, многое из моих окон виделось, и в особенности заповедный лес, куда я ходил будто на исповедь, в минуты огорчений, раздумий, радостей. В