Дом без соседей - Геннадий Борисович Пациенко

удалось выбраться и без причины. Запомнились туман, волглый ветер, раскисший снег и набухшие в оттепель со ржавой ледяной коркой ручьи. Сидя в теплой избе, я слушал мать. Она сравнивала день с погодой сорок третьего года в наших краях:

— Ох и проклинали же тогда солдатики зиму! Что в блиндажах, что в окопах, траншеях — всюду вода была…

В сорок третьем мне как раз было около пяти. Лето мы провели в лесу, в еловом шалаше, в ожидании наступления наших войск. Однажды я даже заблудился, пропал вдруг «из многодетной семьи мальчишка». В погожий день я самовольно забрел на опушку леса, не зная назад дороги. От внезапных орудийных выстрелов содрогался, лопался, рвался как будто воздух. Поначалу растерянный, я узрел затем командира, резко рубившего рукой воздух при слове «Огонь», и не только вмиг успокоился, но и любопытствующе уставился на вздрагивающие орудия. Плачущая и растерянная, отыскала меня вскоре мать. И не было большей радости, чем видеть сына живым.

Не забывала потом и она этот случай.

— Ночами, — продолжала рассказывать мать, — шли наши на передовую; шу-шу, шу-шу. И так до рассвета по снежной слякоти, чтобы немцы не видели. Туда шли, а вот обратно одних раненых везли. Ох и перемолотило же за сожженной деревней народу!

«Перемолотило» и впрямь немало. Костей, черепов, колючей проволоки да воронок хватит на многие поколения. Будут люди смотреть и удивляться небывалой битве. Рассуждая, мы с матерью время от времени взглядывали на экран телевизора, где в это время показывали фильм «Чапаев». Две старинные песни о черном вороне и ревущей буре пропели в нем бойцы с командиром.

— Хорошо-то выводят как, — заметила мать. — Будто в церкви. И вслед за этим я узнал от нее об уроках пения, к которым приобщили мать еще в детские годы в школе.

— Жили мы хуторами, и была рядом с лесом начальная школа. И вот в хорошую погоду учительница приглашала нас на полянку песни разучивать. Пела я потом девочкой и в церковном хоре. Брали только самых способных, и в воскресенье по большаку учительница вела нас в церковь. Детей любили слушать, хор собирал много народу, семьи у всех были большие.

Как сожалею сейчас, что не могу больше услышать ни ее речи, ни рассказов, а воспроизвести их простыми словами никогда не удастся.

Тогда же узнал я от матери и о любимце в их семье — коне Орлике, смотреть за которым было отчасти детской заботой. За пятнадцать верст мать ездила на телеге к деду. Трудно понять мне, как молодой да горячий конь повиновался ее ручонкам, державшим вожжи, как слушался ее тонкого голосишка?..

А вечерами детям доверяли коня уводить на луг, привязывали на длинную веревку с вогнанным в землю колом. Конь никогда не покидал луга и привычно откликался на детский зов. Однажды мать заметила, что конь покорно и часто вздыхает, вяло и неохотно жует, выглядит смурно-нерадостным. В его вздохах заключалось нечто тревожное и людское, о чем было сказано немедля отцу. Походил он вокруг коня, понаблюдал: «Что-то наш Орлик предчувствует…» И не ошибся.

Разгорелась империалистическая, в числе многих коней отдали Орлика армии. На войне и канул он, погиб, как воин. Как о войне, в семье и вспоминали о нем.

От старинных, добротно красивых когда-то мест, через которые девочкой ездила мать к деду, и следа уже не осталось. В войну здесь пролегала передовая, та самая, о которой зимой мать рассказывала. Лесное запустение на многие километры вызывало забытость и отчуждение.

В который-то раз проникаюсь я горьким сожалением, что не сумел купить портативный магнитофон записывать воспоминания матери: то не было денег, то небольших магнитофонов, а тем временем неумолимой рекой уплывали дни, месяцы, годы.

2

Мать прибаливала не первый год — болело сердце. Приступы делались частыми, беспокойство росло. Ее надолго поместили в больницу. Проведать мать съехались сыновья. Получилось же, что простились. Из окна сельской больницы, построенной на месте снесенной церкви, где пела мать, скорбно смотрела она теперь на сыновей, ожидавших попутный трактор-молоковоз с прицепом. И то появлялась, то отдалялась в глубь палаты. На прощанье она кивнула им так тихо, как качается только заваленная снегом лесная хвойная ветвь… И это было ее последним знаком.

Трактор дернулся, покатился пологим спуском к реке, и, уменьшаясь, осталась мать за больничными окнами…

Не удается забыть мне одной и той же картины. Перед глазами стоит вперемешку желтое и солнечное. Треск августовских кузнечиков, знойный день — и мать, жнущая с утра жито. За грядками с картофелем видны взмахи ее серпа, когда разгибается, чтобы повязать сноп.

Она торопится кончить клин, и я спешу помочь. Обхватив увесистый сноп, несу его по колкой свежей стерне туда, где должны ставить бабки. Запах ржаных колосьев и свежей соломы хмелит и радует меня неосознанным бытием, наполняет мальчишеским восторгом.

Ничего лучшего с тех пор я, пожалуй, и не испытывал. Как хорошо бы еще раз увидеть и хлебное поле, и ощутить жаркий августовский день, и услышать голоса кузнечиков под необъятным, знойно расплавленным небом, на миг почувствовать себя со снопом в руке белобрысым мальчишкой. Не это ли и зовется в трудные наши минуты счастьем?

Больше матери тем летом в колхозе никто не сжал.

3

Вечный спор между детьми-малышней: кого с собой возьмет мать в городскую поездку? Троим сыновьям от двух до пяти. Никто из них не будет забыт. Сколько помнится, никогда не возвращалась мать без гостинцев, что-нибудь да привозила, как птица в клюве, одаривала в семье и малых, и старых.

Ездила же чаще всего за хлебом.

Ходил подростком и я на станцию помогать нести хлеб. Вкус хлеба до сих пор часто напоминает мне о послевоенных тех днях… Но однажды и ездил в город, всего раз, который запомнился навсегда.

Добирались обратно мы каким-то товарным поездом, экономили время, а вышло наоборот. На разъезде баб с ребятьем неожиданно ссадили из пустых товарных вагонов, скорее всего за нарушение проезда: транспорт тогда работал строго по уставной дисциплине.

Железнодорожные ревизоры потребовали документ. Беспокойно и боязно детской душе за случившееся, будто натворил что-то худое и вот-вот будешь наказан. Мать развязала платочек и протянула маленькую книжицу. Нас отпустили. Верст семь еще было до своей станции да столько же до деревни. Попали мы домой поздним вечером. Я так и не спросил у матери, что предъявляла она ревизорам.

Документ этот теперь у меня в руках, и, листая его, вспоминается утро после приезда.

Мальчишкой я несу в поле еду работавшему на тракторе старшему