Дом без соседей - Геннадий Борисович Пациенко

Я уже знал, что в Забайкалье когда-то проживали и знакомые Николая Ивановича, к даче которых мы подъезжали. Сделав несколько поворотов по лесному поселку, машина затормозила у бревенчатой дачи.

Хозяйка, Тамара Владимировна, в цветастом, до пят, длинном платье, встретила нас первой:

— Вы подумайте, какая точность! — Она ворковала и одновременно протягивала Николаю Ивановичу мягкую полноватую руку: — Коленька, ты просто молодчина. — Она обернулась к вышедшему на крыльцо мужу: — Михаил, иди же познакомься!

Мы охотно пожали друг другу руки. Рядом с женой в длинном платье Михаил Михайлович смотрелся сухопарым, низким и попеременно держал то во рту, то в руке трубку-коротейку, которую, как я позже заметил, набивал он с некоей старательной деликатностью, будто опасаясь просыпать щепотку дорогого редкого табака.

Михаил Михайлович, как выяснилось, знал языки и благодаря этому проработал немало лет за границей.

Тамара Владимировна говорила с каждым с учтивой любезностью хозяйки и распорядительницы предстоящего застолья.

Ждали виновника встречи, обещавшего быть на даче с минуты на минуту. Тамара Владимировна посоветовала мужчинам выйти на улицу и его встретить. Хозяина уговорили остаться помогать жене. Некоторое время он колебался, но довод, что приезжего он все равно не знает, подействовал убедительно.

Николай Иванович и я вышли на дорогу.

— Не может быть, чтобы не явился. Сам же рвался.

— Может, заблудился…

— Матерому таежнику да не найти рядом с домом дачу? Не поверю!

— А все-таки…

Немного прождав, Николай Иванович направился скорым шагом к дому отдыха в сосновом бору. Меня он оставил одного. Вскоре я увидел на повороте улицы двух мужчин и бросился предупреждать дом, что гость отыскался.

Тамара Владимировна обрадованно поспешила навстречу.

Коренастый мужчина в джинсовых брюках и оливковой водолазке объяснял что-то Николаю Ивановичу. Джинсы в обтяжку подчеркивали полноту и без того плотной фигуры. Но куда больше удивляли очки, как бы совсем непроницаемые, похожие издали на два темных отверстия. Почему-то думалось, что сквозь такие очки вряд ли что и видно.

Все заулыбались, оживились, довольные, что гость сыскался и намеченная загодя встреча состоится. Гость же молитвенно сложил руки и извиняюще заговорил:

— Бога ради, простите. Час назад я стоял у этой же калитки!.. — И он показал на дверцу ограды.

Значит, видит, решил я, не такие очки и непроницаемые.

— Ну и входили бы? — радушно подхватила Тамара Владимировна.

— Не мог. Усомнился в точности адреса.

— Почему? — развела руками хозяйка.

— Из-за зрения… — сказал он и разом осекся.

— Знакомься, мой друг, — представил меня Николай Иванович.

Я охотно протянул руку.

— Аркадий, — назвался гость. — Аркадий Феодосьевич Ольховский.

— Вы поляк, очевидно? — спросила Тамара Владимировна.

— Какая-то ветвь по отцу имеется. По паспорту же — стопроцентный хохол! — смеясь, ответил он.

— А как же вас в Забайкалье занесло?

— В прошлом веке прадеда выслали.

Михаил Михайлович пригласил в дом. Тамара Владимировна заколдовала над закусками, пребывая в восторге от ожидаемого рассказа. Она, как никто, рвалась, торопилась понять непонятное, говорить о котором пока не осмеливались.

Михаил Михайлович позвал к столу, начал наполнять рюмки. И тут Аркадий Феодосьевич свою накрыл категорически ладонью:

— Извините, не могу.

— Да перестань ты, — поморщился Николай Иванович. — Нальют, а там смотри.

— Да самую малость. Комару на зуб, — предлагал хозяин, наклоняя бутылку.

— Ну, разве чуток, — сдался гость. — Видишь вот… — виновато и словно бы в оправдание сказал он рядом стоящему Николаю Ивановичу и повернулся, показывая воспаленно слезящиеся глаза. — Видишь, что творится? А ты…

— Мать честная! — встревожился Николай Иванович. — Да что это?

— Врачи сами не знают. Говорят, неземная болезнь… — огорченно ответил Аркадий Феодосьевич. — Нездешнее зрение…

Теперь и мне не терпелось поскорее услышать Аркадия Феодосьевича.

— Можно тост?

— Что за вопрос? Нужно даже! — ответила Тамара Владимировна, поставив закуски.

— За нашего доброго нового знакомого!

— А я, — подхватил Николай Иванович, — за своего коллегу по странствиям. Сколько мы с ним перевидели, да переспорили, да порыбачили — только и знаем мы двое! Еще древние выбивали на плитах городских площадей: «Боги не засчитывают в срок жизни время, проведенное на рыбной ловле». И это, пожалуй, так. Рад я тебе, Аркадий, рад!

Друзья обнялись и по-мужски сдержанно поцеловались.

— Твое здоровье и благополучие! — подытожил Николай Иванович, и каждый с видимой почтительностью потянулся чокаться с Аркадием Феодосьевичем.

— За вас! — И Тамара Владимировна чмокнула гостя в щеку.

В знак одобрения забили в ладоши.

— Не ставить, не ставить! — засуетился Николай Иванович. И, когда, выпив, сели, сказал: — Здесь одни свои. Поверь мне. И расскажи про случай с тобой?

Аркадий Феодосьевич растерянно повел темными очками и смущенно ответил:

— Да как расскажешь…

Николай Иванович с ожиданием смотрел на друга. В наступившей тишине Тамара Владимировна осторожно положила вилку на тарелку и больше не шевелилась.

— Не могу, не могу, — отнекивался Аркадий Феодосьевич. — Подписка, понимаешь? Главное сейчас — поскорее расшифровать эту чертову фразу…

— Фразу? — удивленно переспросил Михаил Михайлович. — Простите, это что же за фраза?

— Ну, та, что сказали ему для передачи всем нам, землянам, а не одним ученым. Он знает ее. Зна-а-ает! — уверял Николай Иванович.

— Да ничего не знаю, товарищи! — взмолился Аркадий Феодосьевич. — Ну, приезжают, спрашивают… Просят пока быть дома. Вчера вот тоже наведывались. Портфель с цепочкой у одного…

— Очень важные люди, — вставила Тамара Владимировна.

— Вполне возможно, — поддержал ее Николай Иванович. — А дальше?

— Ну, а что дальше? Вынули бумаги какие-то, на каждой — печать. Спрашивают, не забыл ли чего, не упустил, потом магнитофон включили. Им, видите ли, важно сопоставить с другими такими сведениями…

— Значит, это не только с вами произошло?! — всплеснула руками Тамара Владимировна.

— Нет, конечно. И у каждого, говорят, потом зрение делается другим, перерождается… — Аркадий Феодосьевич сдернул очки и повернулся лицом к свету, и все через стол вгляделись в его глаза. На свету они были разные. Правый — коричневатый, цвет же левого — серо-разжиженный, блеклый, и тот и другой слезились, краснели прожилками, выглядели отекшими.

— Нда-а-а, — многозначительно протянул Николай Иванович. — Историйка — не позавидуешь…

— А скажите, — упорно допытывалась хозяйка, — они только вам произнесли эту фразу или еще кому?

— Это ученых надо спрашивать, — ответил ей Михаил Михайлович.

— Но вы же языка не знаете, на каком она сказана? — не унималась хозяйка.

— Разумеется.

— Фраза-то запрограммирована, — пояснил Николай Иванович. — Они хотели, чтобы он передал нечто важное, что стало бы известно людям, может быть, целой планеты. А вот что — не ясно. Одно несомненно, это послание. Очевидно, они надеются, что все-таки мы в состоянии разгадывать их язык.

— До чего интере-е-есно! — произнесла нараспев Тамара Владимировна. — Вы обязаны нам сказать ее. Сейчас же!

— Это почему же?

— А