Дорогобуж - Борис Валерьевич Лейбов

папа, собрал всех генералов и велел «изрыть Смоленск, но сыскать». В таких случаях виноватый до суда не доживет, и умирать он будет долго и некрасиво. Кровожадные советские старики… Конечно. Не видать теперь Костику заводов. А его убийце – покоя.

– В клубе недавно. Увлекался монетами. Россия, девятнадцатый век. Собрал хорошую подборку полировок. Я помогал советами. Он только начинал. Не люблю, когда хорошим людям фуфло продают.

На самом деле Костя был классическим лохом, пластилиновым. Из него можно было лепить коллекционера любой темы. А именно той, что я на тот момент продавал. Отцовские деньги не знали конца, а глупый Костя все, видимо, доказывал папе, что не зря закончил Финансовую академию в Москве, и скупал все подряд втридорога, но, как он думал, в рост. Последний наш разговор состоялся в «Шоколаднице» три дня назад. Я продал ему пятачок 1904 года. За девяносто тысяч долларов. Шестьдесят он передал сразу, а тридцать остался должен, теперь до того света. Но прибыль все равно исключительно российская. Триста процентов за четыре месяца! Нет в других странах таких ослов, и таких денег, и таких денежных ослов.

– Хороший человек, значит? Как ты думаешь, что он делал вчера в компании вот этого, – он ткнул зажигалкой в фотографию Витеньки, – хорошего тоже человека?

– Полагаю, играл в карты. Мы по пятницам играем в этом ресторане в карты. В дальней комнате.

Как же быстро они переходят на ты на своем поле. На толкучке бы так тыкнул лет пять назад. Нельзя. Нельзя напоминать и шутить про табор.

– Кто еще об этом знает? Почему ты не играл?

– Не было настроения. А знают все. Бывает, и по десять человек собирается. Дайте ручку, я перечислю всех, с кем играл за последний год.

– Не надо!

Майор закурил. Хороший, правильный мужик, а еще недавно был хорошим советским парнем. Дослужится однажды до лампасов. Умрет достойно. За книгой про рыбалку, на своей даче, в плетеном кресле, летом. Похоронят его на Немецком, а не в безымянном овраге. Квартиру оставит дочери с ее мужем-капитаном, где-нибудь в ведомственном доме. Ох как не спеша он затушил бы в моей ушной раковине сигарету. Да я понимаю, что же, не человек, что ли. Сидит напротив, сытая самонадеянная рожа. За один только жидовский нос можно утюгом забить. Но майор сдержан. Он выбрасывает окурок в форточку.

– Этот?

Он постучал по Витеньке.

– Этот – мой давний друг Виктор. Москвич. Его дед – матрос, брал Смольный. Потом рассказывал, что основной целью был винный погреб дворца. Там Витин дед впервые попробовал игристое вино. Его сын, Витин отец, герой войны. Стоял на крыше нынешней гостиницы «Балчуг» у зенитки. Первого мая сорок второго сбил над Москвой-рекой немецкий самолет в районе Пречистенской набережной. Ждал, что будет представлен к награде. Но уже через пять минут к дому подъехали машины. Командира застрелили на месте, на крыше, при отряде, всех остальных – на Лубянку. Ну вы понимаете: парад вот-вот начнется, а тут фашисты в километре от Сталина.

Майор смотрит на меня в недоумении, как на юродивого. Нельзя допустить паузы. Время уже не просто деньги. Время – здоровье. Генрих, явись!

– Витиного отца пытали сном три недели. Он сознался во всем. В деталях рассказал, как помогал немецкому летчику обойти непроходимую систему воздушной обороны. Но началась битва за Москву, и на фронт бросили всех, кто был. Витин отец был разжалован в солдаты и отправлен в арестантском вагоне. Когда он вернулся, то практически перестал разговаривать и, чтобы окончательно не сойти с ума, увлекся собирательством монет. Маленького Витю он в шестидесятые водил на сход коллекционеров в Нескучный сад. Там собирались наши люди – по воскресеньям под мостом у Зеленого театра. Это теперь москвичи на Таганке стоят, а раньше нет. Так демонстративно нельзя было. Спекуляция, тунеядство, валюта… Выбирали места побезлюдней. Витя мне рассказывал, что уже тогда ваши могли заявиться и начать проверку документов. И тогда все бежали врассыпную. Спрячутся за куст какой и сидят с отцом, червонцы глотают, чтобы к вам с пустыми руками попасть.

Майор не выдержал и треснул по столу.

– Заборов, ты издеваешься?

Он поднял трубку, затем бросил ее, встал и подошел к двери.

– Степа, уведи его вниз.

«Вниз» не обещает ничего хорошего. Чем ниже, тем сложнее достать.

– А что такое, майор? Сами велели рассказать, а теперь обижаетесь.

Блондин Степа зашел и встал за моей спиной.

– Чем занимался Виктор? Какие у него дела с Костей были?

– Монеты собирал. С детства. Ничего плохого сказать не могу. Менялись с Костей, наверное, они же оба коллекционеры. Да нормальный он парень был, майор. Дочь у него осталась. Вот не так давно жена бросила.

– А чем он на жизнь зарабатывал?

– Да откуда я знаю. У нас же клуб по интересам. Знаю, что МИЭМ закончил с отличием. Знаю, что Сереже Мавроди с математикой помогал, они с одного курса. Финансами, наверное.

– Все, Заборов, заткнись. Степ, включи кассету.

На экране появился стол. Изображение плохое. Сверху вниз бегают полосы. За столом Витенька и Авель. Витенька тасует карты. Авель что-то ему показывает. Тот что-то говорит. Костя смеется. Виктор откладывает карты и достает из нагрудного кармана линзу. Одобрительно кивает, возвращает предмет Авелю и хлопает его по плечу. Начинается игра.

– Степа, мотай. Еще. Все. Вот отсюда. Любуйся.

Происходящее выглядит абсурдным, возможно из-за отсутствия звука и черно-белого цвета. Если бы фоном играл тапер, то мы наблюдали бы фарс. Авель и Витя, не сговариваясь, бросают карты и пятятся к стене. В кадре появляется человек в балаклаве с пистолетом. Легко, как по дуновению ветра, Костя ударяется о стену и сползает на пол. Пистолет поворачивается в сторону Витеньки. Он что-то говорит. Наверное, «не-не-надо» или «тэ-тэ-ты что?». Выстрел. Куда делся Витенька, не видно. Человек в балаклаве обходит Витю, нагибается к Косте, достает тот самый предмет и, выпрямившись, делает Косте контрольный в голову. Два раза. Он уходит. Больше ничего не происходит.

– Всем встать, суд идет! – дверь подчинилась ботинку Генриха, как будто была его домашней дверью. – Заборов, на выход!

Я с радостью подчинился и вышел в коридор. Майор что-то пытался возразить. Но неуверенно и невнятно. А вот Генрих прогремел, как Зевс над Олимпом.

– Что? Хер из-за щеки вытащи! Что ты сказал? Нет? Из цементного завода и мне звонили в управление. Я его по всему городу ищу, а ты его тут спрятал. Всех собираю, понял? Все. Вольно! – это он, видимо, Степе, который, наверное, и так