Дорогобуж - Борис Валерьевич Лейбов

Если звезды, значит похолодало. Значит снег больше не идет. Будь ты проклят, Иван. Я закрыл глаза и тотчас исчез. Вышел из зимы. Приснилось горячее солнце, трава и как я иду по ней и смеюсь. За спиной скрежещут автоматические ворота. Лейтенант выключил двигатель.

– Вот туда.

В глубине участка стоял белоснежный дом с подсветкой. Передняя дверь была приоткрыта. На крыльце размером со страну стоял еще один «лейтенант». Дорожка от парковки к дому была освещена фонарями, горящими из-под снега. Я шел в мартовской глубокой тишине. Доносился только одинокий однородный гул. Какое-то тяжелое, беспрерывное движение. Я знал, что это. Где-то рядом бежала река. Днепр. Я в Красном бору.

Хозяйский дом был сложен, как боярская палата. Белый, с маленькими окошками. Он показался настолько нерушимым, что потянуло ему поклониться. «Бэ-бэ-божественно», – сказал бы сейчас Витенька. Вестибюль поразил, как поражает исполин лилипута. И не то чтобы мебель была низкая, нет, просто потолки действительно были так высоки, как бывает только в театре или церкви. Над головой – Георгий Победоносец, доска века семнадцатого, не позже. Над стариком, в его тронном зале – огромный абстрактный портрет, на котором без труда угадывался Дзержинский. В этом зале можно проводить и партсобрание, и богослужение. Генрих сидел в кресле. В спортивных штанах и в исподней майке с лямками. На столике перед ним стояла кружка с кефиром.

– Привет, Заборов. Больше меня ночью не тревожь. Запомнил?

Я кивнул. Генрих указал мне на стул. Он сидел, скрестив ноги, и болтал тапкой.

– Что за срочность? Почему не завтра?

– Исполнитель Ваня, Иван Дмитриевич.

– Уверен?

– Уверен. Я его на пленке узнал.

– Я ее видел. Это недоказуемо. Придется тебе самому этот вопрос решить. Завтра постараюсь встретиться с Костиным отцом. Я напишу, куда приехать.

Генрих отвлекся от мыска и посмотрел на меня. С парадной мраморной лестницы послышались шаги.

– Ну вот, блядь. Внука разбудил.

К Генриху подбежал мальчик лет пяти, сел рядом и обнял бы деда за шею, но у ребенка не было рук. Он был в больших, не по размеру, боксерских трусах и в майке, как у старика. Родился он таким? Или случилось что?

– Деда, ты когда спать пойдешь? Страшно!

– Сейчас, Сереж. Через десять минут. Ступай.

Мальчик встал и заметил меня.

– Здравствуйте, – Сережа приветствовал меня поклоном.

Я встал и учтиво кивнул в ответ.

– Все. Теперь ступай. Я скоро.

Сережа убежал. Снова тишина и напряжение.

– Генрих Казимирович, Иван знает, что я стукач. И знает, что я все знаю. И что я сейчас у вас, тоже знает.

– Так, Заборов. Иван твой сейчас уже в аэропорту в Белоруссии. С женой и деньгами. Так, потом все… Не среди ночи. – Он встал, чтобы меня проводить. Бессонница внука занимала его больше, чем мои неприятности. – И еще. Ты, Заборов, не стукач. Ты теперь на службе. Со званием придумаем. Майор?

– Это шутка? – Я не был уверен, что да.

– Еще раз ночью припрешься, и ты капитан. Я вижу, ты уже почувствовал перемены в себе, а еще должен почувствовать перемены в стране. Давай уже. Дуй домой. Без команды не высовывайся. Дел будет много. Жди звонка.

– Спасибо, Генрих Казимирович.

Может быть, что происходящее – продолжение сна? А я на заднем сидении? Только которой машины?

– Товарищ генерал, – поправил старик и захлопнул дверь относительно тихо, чтобы не разбудить домашних, но достаточно гневно, как за провинившимся слугой, а не за гостем.

– Товарищ Заборов, – подошел ко мне водитель.

– Да, лейтенант, – я перешел на шепот.

– Теперь можно Виталий. Ваш портфель!

Я сел на тот же диван, где еще недавно спал другой человек, человек обыкновенный.

– Виталий, а что с родителями мальчика? Его генерал растит?

– Генерал. Его дочь умерла при родах. Только это – между нами.

Виталий разглядывал меня в зеркальный прямоугольник. Оставшуюся дорогу ехали молча. Метров за двести от дома я попросил меня высадить.

– У меня инструкция, – начал он.

– А у меня голова сейчас взорвется. Мне надо вдоль реки пройтись.

– Можно я за вами медленно поеду?

– Нет. Нет! Да ты что, совсем? Слушай, а ты не устал? Уже часа четыре утра.

– Три. Я на службе не устаю.

– Так, все. Давай домой.

– До завтра! – крикнул в окно Виталий и отдал честь.

Я перешел улицу и уставился в Днепр. Не успел еще отъехать фургон, как зазвонил телефон. Надо бы перезаписать Генриха как «Да, мой генерал».

– Алё.

– Забыл сказать. Я знал еще вчера. Что это был твой Иван. Хотел от тебя услышать.

– Так точно.

– Вот ты ж… Ладно…

Генрих повесил трубку. Все так же, наверное, сидит с кефиром на троне. Сколько у него таких дел, как мое? В действительность верилось слабо. Странные деньки и ночки. Хорошо мне сделали или совсем плохо? Вода ответов не даст. Морозная ночь не даст справок.

Где-то очень близко разорвался воздух. Два неестественно громких взрыва. Теракт! Это первое, что я успел подумать. Потом заревел мотор и засвистели колеса. «Резко стартанул», – подумал я. Слетел, наверное, с крыши сугроб.

Потом загорелась спина. Стало невыносимо больно жить. Я упал на колени и пытался хлопать себя по пояснице, чтобы потушить пламя. Но огня не было. Ладонь была черной от крови. Я, видимо, от рождения туповат. Ко мне уже бежала какая-то женщина и кричала на всю набережную: «Человека убили! Милиция!» Я вцепился в перила и старался не упасть. Главное оставаться на ногах. Каблуки все ближе. Нет, не пронесет. Я стек по ограде и подумал об одном: лучше смерть, чем этот костер под пальто, под свитером, под кожей.

С черной тяжелой цепи, которая провисает между оградительными столбами, спрыгнула чайка. Она вывернула шею, чтобы посмотреть мне прямо в глаза: «Хер тебе, а не мировое господство». Тварь говорила голосом Генриха. Отвратительные создания – птицы. Мерзкие на ощупь. Хотя совы нормальные. Надо мной кричала женщина. Она ходила взад-вперед и обращалась к Господу.

– Полей спину водой. – Я подавился кровью и закашлялся.

– Что? Что, простите?

Повторять не было сил. Днепр забурлил. На поверхности показался Гришка-водитель. Затем Витина жена. Совсем близко всплыл Игорек. Они все были мертвыми, но какими-то новенькими, здорового цвета и без порчи. Потом еще и еще. Они все покачивались, как поплавки. Их было достаточно, чтобы по их животам можно было бы пройтись до другого берега. До Заднепровской стороны. Господи, страшно. Сил хватило только закрыть глаза.

5

Бог меня балует. Как баловала мама. Подует на коленку, плюнет на подорожник, прилепит, поцелует. Никакие жизненно важные органы не пострадали. Пострадали не