Элис Адамс - Бут Таркингтон

вместе в парке или в захудалом районе, однако даже с учетом того, что возвращались они такими же неприглядными окрестностями, их заметил человек, знающий обоих. Вдобавок, к удивлению Рассела и к вящему огорчению Элис, они тоже его заметили.

Об этой обнищавшей улице ходили весьма сомнительные слухи, что, однако, не мешало большей части ее обитателей оставаться честными людьми. Но нашей паре все же пришлось пройти мимо нескольких домов с дурной репутацией, а навстречу им попался вполне приличный с виду работающий господин с торчащей из кармана не вполне приличной книжонкой. Поблизости расположились три-четыре одноэтажных магазинчика с заляпанными вывесками, и ничего дурного на них написано вроде бы не было: первой стояла табачная лавка, потом лавка старьевщика, а за ней продавались «сигары и безалкогольные напитки». Впрочем, и самый доверчивый гражданин, узрев эти витрины, тотчас бы задумался, не обманывают ли его, ибо искусство современной торговли состоит в том, чтобы привлечь взгляд, и, если в глазах вспыхнет интерес, ноги не заставят себя ждать; но ни предполагаемый табачник, ни его соседи давно не утруждали себя мойкой стекол, а на прозрачных частях входных дверей красовались непрозрачные занавески. Таким образом, полутемные помещения были намеренно спрятаны от общественного взора, ослепленного дневным светом и не способного проникнуть внутрь сквозь замутненные амбразуры. Внешнее отсутствие деловой хватки подсказывало нечто иное, заставляющее позабыть о фасаде: надписи здесь лучше не читать, ибо и так всем понятно, что пыльные и мрачные торговые залы – лишь прикрытие для ярко освещенных задних комнат, а там и крепкая выпивка, и азартные игры, и развеселые девицы.

Ничто не могло казаться невиннее спокойствия, с коим те притоны прикрывали себя: с простодушным бесстыдством они теснились единым рядом, замыкаемым дружественной цирюльней, во многом подобной им. За ними вставали перемазанные сажей двухэтажные многоквартирники: когда неразросшийся город был еще солиден и не стар, люди с удовольствием в них селились. Теперь все они несли на себе клеймо: «Сдаются комнаты» – и оттого имели неприятный и заброшенный вид, как любое здание, полное людей и не являющееся чьим-то домом. В этих зданиях тоже чувствовался подвох, словно они, как те фальшивые магазинчики, тайком предлагали нечто запретное.

У дома рядом с цирюльней была просторная резная веранда, на которой в лучшие времена по воскресным вечерам восседал отец семейства и глазел на проезжающие мимо экипажи, обмахиваясь веером из пальмовых листьев, а когда зажигались звезды, его дочь слушала на ней мандолину и игривые комплименты. Но сейчас, хотя там по-прежнему толпилась молодежь, эти молодые люди и веранда производили удручающее впечатление. Несколько парней, отдыхающих на воздухе ясным днем, явно проводили ночи в прокуренных бильярдных. Они предпочитали кепки шляпам, а их костюмы в обтяжку, пошитые одним и тем же портным, как на подбор пестрели пасхальными красками и поражали воображение косыми карманами и накладными поясами. Другой общей чертой было выражение лиц, и у Элис, даже в потоке собственных размышлений, проскользнуло невольное отвращение к ним.

Веранда находилась метрах в четырех от тротуара, и, когда девушка в сопровождении кавалера подошла поближе и заметила компанию, ее настроение упало прежде, чем она поняла, что парни сильно напоминают ей одного знакомого. Потом она увидела их презрительные ухмылки. Парни ухмылялись не в ее сторону, а так, по привычке: кривенько, будто удерживая в углу рта сигаретку, и с апатией смотрели на всех свысока. Элис сразу подумала об Уолтере, и стоило ей лишь нахмурить лоб от этой внезапной мысли, как в открытой двери дома появился брат собственной персоной. У него на голове была соломенная шляпа, а в руке – пальмовая трость с костяным набалдашником: Элис все-таки решила, что аксессуар ей не подходит, и отдала юноше. Уолтер пребывал в прекрасном настроении, крутил трость между пальцами, будто барабанную палочку, и громко насвистывал.

К тому же он появился не в одиночестве. Его сопровождала тощая девица, словно сошедшая с безвкусной черно-белой афиши: черное платье, жиденькое черное боа, черные чулки, белые туфли, огромная черная шляпа, надвинутая на черные глаза, так, что из-под полей виднелись только белые, как известка, щеки с подбородком; подбородок методично двигался в процессе пережевывания резинки.

Компания на веранде оказалась знакома с этой парочкой и поприветствовала их дружным гоготанием, а один затянул противным голоском:

Иду я с подружкой

В киношку под ручку.

Девица расхихикалась:

– Божечки, а как вы догадались? – И вдруг спросила: – Ты чего, Уолли?

Уолтер уставился на сестру, потом чуть осклабился и кивнул Расселу, приподнявшему шляпу в знак приветствия. Элис издала невнятное восклицание, ускорила шаг и прикусила губу, но отнюдь не для того, чтобы выглядеть мечтательной, а сдерживая злые слезы.

Рассел весело засмеялся.

– Ваш брат, безусловно, тянется ко всему черному, – сказал он. – У этой девицы, видимо, и язык такой же.

Но Элис успела позабыть, как сама рассказывала о любви к «черным анекдотам», когда описывала странности Уолтера, и ничего не поняла.

– Что? – охрипшим голосом произнесла она.

– Разве вы не помните? Он хочет стать писателем и потому изучает людские типы и их речь?

Девушка ответила, не глядя на спутника:

– Полагаю, его литературные пристрастия не имеют никакого отношения к этому случаю!

– Я бы не был столь уверен. Он ничуть не смутился. Заметив нас, он повел себя совершенно спокойно.

– Но разве это не хуже?

– А должно быть? – искренне удивился Рассел. – Он просто не видит в ситуации ничего предосудительного. Парни в его возрасте много непонятного творят, в какие только тяжкие ни пускаются, а затем вырастают. Ваш брат, полагаю, любит странных людей, и не исключено, что он искренне объяснил вам эту свою тягу литературными мотивами. Мы все проходили через подобное…

– Благодарю, мистер Рассел, – перебила его Элис. – Ни слова больше.

Он посмотрел в ее зардевшееся лицо и округлившиеся глаза: в своем негодовании она выглядела еще привлекательней. Именно так и должны вести себя хорошие сестры, подумал он, не поняв, что на самом деле она злилась вовсе не на Уолтера. Рассел попытался продолжить:

– Не принимайте все близко к сердцу, это правда пустяки.

Элис покачала головой, и они молча пошли дальше. Она ни разу не взглянула на спутника до самого ее дома. Стоя перед дверью, она на мгновение подняла глаза, а потом сразу опустила их.

– Все плохо, да? – тихо сказала девушка.

– Что «плохо»?

– Наша прогулка… ну, все. Почему-то так всегда случается.

– О чем это вы?

– Все всегда плохо заканчивается.

Рассел только засмеялся, а Элис, по-прежнему не глядя ему в лицо, внезапно протянула руку, а когда