Мера пресечения - Владимир Анатольевич Добровольский

— Наше земное пребывание, — сказал он, — состоит из двух половинок: мы или удлиняем себе жизнь, или укорачиваем. Утром удлиняем, вечером укорачиваем. Но беда-то в том, что никто толком не знает, где утро, а где вечер.

— Относительно, Славочка, — сказала Таня. — Относительно. Давай я нажарю картошки. Ты соскучился по жареной, хрустящей? Ну конечно, соскучился.

На третий день ему полегчало, и Таня торжествующе объявила, что это результат лечения, а он знал свое: ремиссия и будет рецидив. В больнице признали его безнадежным. Как это выведал? Ухитрился! Пристали бы с ножом к горлу, дипломатически ответил бы, что всякий порядочный дипломат умеет не только задавать вопросы, но и сопоставлять факты. Запевалой был, агитатором был — еще открылась дорога в дипломаты.

Шутил, но с Таней не решался; он знал свое, Таня — свое; про то, что знали оба, молчали; теперь у него была единственная цель: держаться с Таней так, чтобы не догадалась, что и он знает.

Его тянуло на завод. Зачем? Прощаться? Но на завод было далеко, трудно ездить, и только прибавилось бы яду в ту чашу, которую предстояло испить, а Таня к тому же запретила ему дальние хождения, и он на третий день, когда полегчало, прошелся недалеко, посмотрел, как начинается в городе весна, послушал памятный по детству перезвон капели — по детству именно! — и словно невзначай, не для прощанья вовсе, забрел на кладбище, где была мамина могила.

Тут снег еще не стаял, но не слепил уже глаза, был тускловат, серебрист, пупырчат, низок и кое-где отсвечивал масляными проталинами. В маминой оградке чернели высаженные прошлым летом высохшие цветы. Сажала Таня, сама выбирала рассаду, он только помогал.

Теперь все прежнее, что было до болезни, далекое и близкое, вызывало у него не то сердечный спазм, не то слезливое умиление. Он становился слабачком, неврастеником, сентиментальной барышней, и хотя причины были, но падать раньше времени он не имел морального права. Он был ответствен перед Таней и перед самим собой. Собственное слюнтяйство приводило его в бешенство.

Мама умерла давно, и тогда на кладбище было вдоволь земли, не скупились, отмеряли могильные участки с избытком — скамья стояла, разрослись кусты сирени, хватило б места на двоих. Он хладнокровно отсчитал шагами метры — хватало. Кусты повырубить, скамья, пожалуй, не мешала. Он все это продумал с каким-то мертвенно-злобным, мстительным чувством, обращенным к самому себе: набезобразничал — получай! Ему представилось, как Таня будет приходить сюда, когда его положат здесь, и тоже подумал об этом мстительно, но тотчас же вскипело в нем что-то другое, протестующее: за что ж карать еще и Таню? Он как бы обратился к кому-то с безумной мольбой. К кому? К богу? К вечности? К материнской могиле? «Веками люди молят о том же, — подумал он, — и молятся своему богу, а их милосердный, всемогущий бог плюет на эти мольбы». К кому же обращаться? К разуму? К справедливости? Какие нужны еще молитвы, чтобы судьба довольствовалась той жертвой, которая не просит пощады, и не трогала тех, кому дано жить? Он зря пошел на кладбище и зря вообразил себе, как Таня придет сюда к нему. Зачем? Зачем сюда приходят люди? Зачем сметают снег с могильных плит, подкрашивают оградки, сажают цветы? «Ведь здесь, — подумал он, — никого нет — земля, прах, деревья, кусты, дремучий лес. Здесь нету тех, к кому они приходят, те остаются там — в своих домах, поступках, мыслях, в своей работе и любви». Зачем же приходить сюда? А он зачем пришел? Пришел потому, что уходит?

Опять его захлестывало слюнтяйство либо прорывалась трусость — он не хотел этого, сопротивлялся этому: чего бояться? Пускай боится тот, кто, уходя, оставляет после себя богатства, с которыми больно расставаться, а он не сделал ничего такого, что жаль было бросать или нужно доделать. Не успел? Пожалуй. Но те, которые успели, тоже уходят — им что же, легче? И где гарантия, что будущему пригодится их наследство или, на худой конец, оно способно утешить уходящих? А если наоборот? Чем больше оставил, тем крупнее счет, предъявляемый будущим. А если все равно тот счет не оплатить? Не лучше ли вовсе без этого счета? Ничего не было, ничего нет, ничего и не будет. Он вдруг подумал, что тому хорошо, кто уходит с пустыми руками, с пустой душой, без груза приобретений на плечах. Так легче уходить. «Вот парадокс», — подумал он.

В ту ночь ему приснилась мама, но как-то странно, будто бы взаправду, а он-то знал уже, что она умерла, но ничему не удивлялся, хотя мелькали заводские лица, которых не было еще, когда мама была жива. Затем вместо нее вступила в роль другая, для него эта другая тоже была мамой, обе слились в одну. Сперва ему показалось, что это Таня, и может, так и было, но только в первое мгновение, и тут же в маме он узнал ту, которая выступала у них на комсомольской конференции, а как ее фамилия, припомнить во сне не смог, да и не стоило припоминать, раз это мама. Она произвела на него такое сильное впечатление, что он, проснувшись, ходил под этим впечатлением все утро. Конечно же то была Муравьева, которую он помнил смутно и редко вспоминал, но этот сон вернул его туда, в другую жизнь.

Была дорожка, утыканная колышками, и он, пробираясь по ней, как бы цеплялся за каждый.

Теперь он зацепился за этот.

Всплыло прочитанное где-то или услышанное от кого-то: будто бы жизнь человека повторима — так мудрствовали то ли фантасты, то ли поэты — и, стало быть, возможна некая другая жизнь, но не загробная, конечно, а земная. Прежде он считал это чушью, теперь подумал, что, очень может быть, фантазия имела почву: к примеру, перезвон капели, детство — другая жизнь, а также — институт, студенческие годы, комсомольская конференция, странный сон, в котором мама превратилась в Муравьеву. Теперешний, возвращенный туда, в те годы, он уподобился бы театральному зрителю, очутившемуся на сцене: схватили наугад, заставили участвовать в спектакле. Он шагу не ступил бы и не выговорил бы ни слова — не сумел бы, потому что для него это была уже другая жизнь.

Он зацепился за этот колышек.

Жизнь бесконечна, круговорот ее незыблем, листья желтеют, опадают, но вновь распускаются почки и вновь зеленеет лист на ветке, такой же точно, как прежде, — той же породы,