Мера пресечения - Владимир Анатольевич Добровольский

от того же дерева, и так продолжается дотоле, доколе дерево не умрет. Листья умирают как листья, чтобы повториться; деревья — как люди. Лес можно насадить, но это будет другой лес. Он, человек Частухин, хотел жить в своем лесу, а не в чужом. Он хотел быть этим деревом, а не другим. Ему нужна была своя жизнь, а не чужая. Другой жизни он не желал — только этой.

А в этой ему зачлось еще не все из того, что внес он в долговую кассу: смирение, терпение, готовность к неизбежному; за эту, прожитую жизнь, наполовину недожитую, плата была высока, и, значит, недоплатил, и сборщики душевных податей велели вывернуть карманы, съязвили вроде бы: с пустым карманом легче уходить; еще парадокс припомнили — насчет пустой души; сам объявился предсказателем, дождался-таки рецидива, прижало крепенько, свалило с ног, и негде было Тане искать спасения, кроме как в той самой клинике, признавшей его обреченным, отказавшейся от него, и снова он попал туда, но уже без надежды выбраться.

Теперь уж, впрочем, мало значило, откуда выбираться, то есть уходить, и, вопреки прежним мудрствованиям или вдобавок к ним, внезапно навязалось ощущение всеобщей катастрофы, о которой не подозревали, а он ее предвидел, потому что уходил, и, следовательно, рушилось все сущее, настал конец всему, и это был не сон, не бред — он мыслил здраво.

Он даже попросил прощения у Тани — мысленно — за Муравьеву и объяснил, что Муравьева — это не живое существо, а символ веры, мамина комсомольская молодость, ее продолжение, ее другая жизнь.

Он думал, будто все исчезнет, когда его не будет, — мир померкнет, рухнет, но мир не рушился, не мог исчезнуть, в этом тоже была вера, и, как бы утверждая ее, он сказал Тане, что личное сводить к всеобщему нельзя, а нужно к личному прикладывать всеобщее, соединять.

Он, кажется, сказал это в бреду или же вовсе ничего не говорил, только подумал, и вот еще что осенило, хоть в этом новизны и не было, но для себя, для очищения от прежних парадоксов, для укрепления душевных сил имело смысл: немыслимо уходить с пустой душой, без веры, трудно, и вера должна быть истинная, всеобщая; он потому и не впадал в отчаяние, что вера в нем жила, и с ужасом подумал, как страшно было бы ему, если бы ее не стало.

Все лето он барахтался, тонул, и в этой клинике спасатели вытаскивали его из воды, откачивали, снова опускали в воду — иного способа у них не было, и он опять захлебывался, шел ко дну, и Таня приказывала ему барахтаться, всплывать, бить по воде руками и ногами, хвататься за соломинку, а может, и не приказывала ничего — сама барахталась, звала на помощь спасателей, выматывала им нервы, не давала ни минуты покоя, звонила по междугородному в другие клиники, кого-то уговаривала, кому-то угрожала, и, глядя на нее, вернее — прислушиваясь к отзвукам ее неслабеющего голоса, он бил по воде руками и ногами, барахтался, всплывал, хватался за соломинку.

Осенью, едва только начались занятия в школе, Таня вытребовала себе отпуск за свой счет, наскребла деньжат на дорогу, наделала долгов, пренебрегла разумными предостережениями ученых и неученых скептиков и повезла его, еле живого, черт-те куда, в дальнюю даль, в единственное медицинское учреждение, которое хоть что-то обещало.

16

Частухин был злой, отпустил директорскую «Волгу» за два квартала до комбината, прошелся немного, проветрился, но добрее не стал. Без него в кабинете накурили, намусорили, не предполагая, что вернется после судебного заседания, — тоже заседали; он накричал на уборщицу, перелистал сводку диспетчерской службы и не подобрел: в цехе Хухрия — по старой памяти так называли — срывалось дневное задание.

По старой памяти за советом прибежала лаборантка, сборщица профвзносов, сообщила потихоньку, оглядываясь на двери, что Маргарита Максимовна, Рита из машбюро, целыми днями плачет: ей в райсовете ничего не говорят, ссылаются на объективные причины, тянут, а местный комитет весь в отпусках — что делать?

— При чем здесь я? — взорвался он. — На черта мне ваша Рита! Я был под следствием, когда это заварилось, теперь под судом. Кто будет со мной считаться? По-вашему, мне делать больше нечего, как утирать кому-то слезы? — расшумелся он, не обращая внимания на умоляющие жесты перепуганной просительницы. — Дайте ей валерьянки!

Он снял, однако, телефонную трубку, справился в райсовете, намерены ли они держать свое слово, которое взял с них еще зимой, и они ответили, что слово держат и уже фактически сдержали, о чем он извещен был на прошлой неделе, а его действительно известили, потому что хоть и был тогда подследственным, но занимался этим делом еще с зимы, не обнадеживая никого, в том числе и Риту. Он вообще не любил обнадеживать, трепаться зря в таких случаях и, если удавалось добиться чего-то, старался, чтобы лавры благодетеля достались кому-нибудь другому. У него была идиосинкразия к этим лаврам.

— Идите, успокойте Риту, — сказал он. — Только, пожалуйста, не впутывайте в это дело меня.

Разбирая бумаги, накопившиеся за день, он представил себе, как было бы знатно, кабы не впутывали, не дергали, не тормошили, не заваливали бумагами, не приходили поминутно за каждой мелочью, — кабы поменьше людей, побольше машин: с машинами он был на «ты», с людьми не получалось.

«О чем я? — спохватился он. — А суд? А приговор? Последние, может статься, денечки…»

Не забывалось, хотя и забывал об этом временами, как бы раздваивался: тот, бесправный, томящийся в суде на передней скамейке, был не он или не настоящий он, а настоящий был здесь, и дергали, тормошили, и неизвестно, сколько оставалось ему быть здешним, настоящим.

«Вали на Хухрия, — сказал он себе. — Закапывай бригадиров. Оправдывайся, отбивайся, не признавайся — выпутаешься!»

Он был зол, подкалывал себя нарочно.

Уже шумели в коридоре, разбегались по домам, он глянул на часы: пора, но только не ему; и отворилась дверь, кого-то принесло, кто-то стоял на пороге, не входил, а он, замученный бумагами, не отрывался от них, домучивал, дочитывал и лишь потом, дочитав, домучившись, оторвался.

В дверях стояла Муравьева.

Он посмотрел на нее вопросительно, она на него — с укоризной, будто уличив в чем-то дурном, и покачала головой, а он развел руками и виновато усмехнулся, но ему было приятно, что она уличила его. При этом они ничего не сказали друг другу, только обменялись взглядами: он сидел за столом, она стояла в дверях и потом, притворив дверь, пошла себе, а он подумал, что и того ему достаточно, и на том спасибо.

Еще не дочитаны