Мера пресечения - Владимир Анатольевич Добровольский

В это время объявлено было что-то вокзальной информаторшей, и кто-то крикнул с дальней скамейки:

— Твой рейс, Павлуша! По коням!

Он сразу вскочил, хотя все было рядом — турникет, через который пропускали пассажиров, и контролерша, которая пропускала, и та площадка, с которой подвозили к самолету.

— По коням, по коням, — забормотал он, заволновался, словно кони могли ускакать без него.

Багаж был сдан, пассажир налегке, в излишней спешке бросился к турникету, потом назад: прощаться со всеми, с каждым в отдельности, принимать от дам цветы; а про жену, похоже, забыл.

Ему напомнили, он хохотнул дурашливо, побежал с цветами к ней, неловко обнял — цветы ему мешали, неловко поцеловал, чуть прикоснулся губами. Она прижалась к нему, глаза у нее стали мокрыми.

— Ну, ну, не раскисай, — сказал он ей, как она говорила ему; других слов не нашел.

Платочек был, разумеется, в сумочке, но вынимать не стала, туманным взглядом, опершись на барьер поодаль от турникета, проводила Павла, спешащего с цветами к вагончикам: боялся, что не хватит места.

Всю жизнь не хватало.

Лицо у нее было мокрое, но ветер дул в лицо.

Все влезли, уместились, игрушечный поезд, описав полукруг, покатился по ровному асфальтовому полю, и чем дальше укатывался, тем больше становился игрушечным. Оттуда махали руками, но уже не видно было, машет ли Павел.

Толпа провожавших не расходилась, ждали, когда самолет поднимется в воздух, говорили, что так надо, на то и проводы, а она потихоньку выбралась из толпы и, не оглядываясь, не убыстряя шага, пошла прочь.

В такси у нее дважды менялись намерения: сперва — домой, но там ни души, не коротать же вечер в одиночестве; уже доехали до комбината, и тоже передумала — велела таксисту везти ее на другой конец города: потянуло дочку к матери.

Мать жила одна, с дочерним домом не зналась: распри, обычная история, психологическая несовместимость двух здравомыслящих бабушек, из которых каждая полагала себя правой, а найти виноватую было невозможно.

На то и дочь, чтобы признавать правоту матери.

Еще когда была в фаворе у мэра, представился случай перетащить мать в исполком — с видами на будущую пенсию, и мать прижилась в аппарате, даже пошла на повышение и, хотя перешагнула свой пенсионный возраст, о пенсии пока не помышляла.

Ее лет никто ей не давал — не старилась, не полнела, порода, видно, такая, муравьевская; иные терзали себя диетой, изнуряли физкультурой, неукоснительно следовали всем зигзагам медицинских рекомендаций, а мать жила в свое удовольствие, ни в чем себе не отказывала, к врачам не обращалась, гимнастику смотрела по телевизору, и о ней говорили, что в работе — административной, общественной — любого, даже помоложе, заткнет за пояс.

И в этот раз, давненько не видав матери, дочь нашла ее цветущей и бодрой. Что же касается повседневного общения, то они постоянно перезванивались, и мать не отставала от событий, происходящих в доме дочери.

— Проводила?

— Проводила! — Это было сказано с облегчением, но и с налетом некоторой мрачности.

Мать подхватила первое, не желая, видимо, замечать второго.

— Ну и слава богу! Скатертью дорожка! До тебя ему еще расти и расти. А это не муж, который стоит на десять ступенек ниже.

— Какой ни есть, а мужик, — сказала дочь. — Без мужика тоже, знаешь, не мед…

Мать возмутилась:

— Меду такого век бы тебе не иметь! Ты же сама говорила, что вы по месяцам не живете. Это не жизнь. Тебе нужно строить новую. Ты посмотрись в зеркало. Тебя в кино снимать.

Дочь посмотрелась, поморщилась.

— Не нахожу.

— Ты самокритику развивай в своем коллективе, — сказала мать. — С твоими данными… Все у тебя впереди!

Мать сидела в кресле, дочь расхаживала по комнате, рассеянно поглядывала в окошко, присаживалась на миг и вскакивала: не сиделось, смутно было, недоставало чего-то, одолевала жажда деятельности, что ли.

— Все впереди, конечно, а это позади, — сказала она. — Перегорело что-то. Мужики противны, никем не могу увлечься и не хочу. Рано, пожалуй?

Мать всплеснула руками:

— Кошмар! В твои годы! О чем ты говоришь? Сядь, пожалуйста. Не мельтеши. Это период. У тебя нервы.

Села.

— Есть, мама, мужичок. Такой пучеглазый, медведистый, верста, от бога инженер. Мой заместитель. Я б его закрутила, но женат.

— Частухин? — ужаснулась мать. — Он же, по твоим рассказам, мальчишка. Тоня! На службе? Это тебе надо? Ты уже обожглась на том корреспонденте, я тебя умоляю!

— С корреспондентом ты знаешь. — Дочь побарабанила пальцами по столу. — Сплошная инсинуация. Частухин в другом плане. Но можешь быть спокойна. Я уже не та, что была.

— Выбрось из головы! — сказала мать. — Тебе нужна любовь.

— А где ее взять?

— Где взять, у старушек не спрашивают! — Мать приосанилась. — Мы в тех краях давно не прописаны. Тебя кормить?

Кормить было нечем — это ясно; домашним хозяйством мать принципиально не занималась, обедать ходила в ресторан, где ее знали, завтракала и ужинала в кафе — поблизости; это, считала она, рациональней, чем бегать по магазинам и гнуть спину над кухонной плитой.

Дочь была не голодна, эксплуатировать мать не собиралась.

Тянуло сюда, теперь потянуло к Милочке.

— Едем, старушка, на дачу, — предложила она. — Я умру, если не поеду. Ты же видишь: нервы! Удивляюсь, как я с утра не поняла, что мне нужно. Мне ничего не нужно, только на дачу!

Ей ничего не нужно было, только к Милочке.

Мать сказала, что рада бы повидать внучку, но там еще и мегера; ехать с ночевкой, навязываться, унижаться, улыбаться, кланяться — это, сказала она, исключено. Увы, уговоры были бесполезны.

В электричке дочь подумала о матери с благодарностью: не старится, не хнычет, никого не обременяет, живет полнокровной жизнью. Еще бы помирить ее со свекровью! А то небось забылось, что мать пятнадцать лет подряд настраивала против Павла? То забылось. «С прошлым надо расставаться, смеясь и играючи», — подумала дочь, но слезы опять навертывались на глаза. Ну, баба! Это на работе слыла она железным мужиком, а внутри была из того же обычного бабского теста.

Вот и сердце ныло.

Ну чего бы ему ныть? Олег в лагере — под присмотром, там вожатые, воспитатели, дисциплина, песчаный пляж, неглубокое, тихое озеро, инструкторы по плаванию; Милочка — со свекровью, кушает хорошо, загорела, поправилась, погода отличная…

Погода летная, трасса испытанная, машины надежные, экипаж опытный, Павла ждут, встретят, устроят, обеспечат самостоятельной работой.

А сердце ныло.

Сердцу почудилось что-то неладное на даче. Павел был там третьего дня, но ребенку, чтобы перекупаться, перегреться, простудиться, заболеть, много ли надо? Сердце подсказывало, что на даче беда, — с утра еще подсказывало, подавало тревожные сигналы.

Далека была дача,