Мера пресечения - Владимир Анатольевич Добровольский

А Павел играл в шашки.

Она не раз ловила себя на том, что память о себе стирается, тускнеет, память о детях крепнет: как росли, вырастали, взрослели, первое лето, второе, десятое — словно дневник, заученный наизусть. Но и помимо детей были у нее счастливые годы, увлечения, привязанности — страницы прочитанной книги, кадры полузабытого фильма, что-то чужое, как будто не с ней происходившее, а все, что с детьми, — ее, свое, личное, трогающее до слез.

В кругу приятельниц она постоянно заговаривала о детях, о Милочке, об Олеге, и понимала: никому это не нужно, — а удержаться не могла. Психоз.

«Мания, — подумала она, — самозащита от вечной тревоги за детей, от вечных сомнений в том, что вырастут умными, сильными, приспособленными к жизни».

Есть матери слепые либо в розовых очках, а она была зрячая, очков не носила, все видела в подлинном свете, но не умела ничего изменить или не хватало ее на это.

Однажды говорили с Павлом о Милочке: малышкой была забавна, симпатична, как все дети, а повзрослев, стала дурнеть и дурнеть. Павел вперед не заглядывал, разве что в шашках своих строил дальние расчеты, и сказал тогда со свойственным ему легкомыслием: «Ничего. Выправится».

Такие, неудалые, не выправляются.

Еще годик, два, и проснется в Милочке девичье, неизбежное, а там и влюбится, не найдет взаимности: все танцуют — она не приглашена, веселятся — у нее на душе кошки скребут, и так всегда в сторонке, не смея подойти к тому, кто люб, и так всю жизнь — с душевной травмой. Кого винить? Ну, не родителей же, не мать, которая за свои тридцать пять лет не знала, что такое быть в сторонке, глядеться в зеркало с болью. Какие были мальчики и как увивались вокруг, как бегали за нею! И в голову не приходило, что может быть иначе. Теперь, когда дочь росла дурнушкой, росло и чувство вины перед ней — вместе с тревогой за ее судьбу, с тоской при мысли, что в один прекрасный день увидит себя в зеркале, поймет бесполезность девичьих порывов, тщету надежд и вынуждена будет тешиться иными надеждами — на будущий успех в работе, в науке, черт знает в чем еще, что призрачно, зыбко, нетвердо и на что уповает всякая женщина, лишенная личного счастья. Но для женщины оно ничем не заменимо, и никакие иные радости не восполнят роковой потери, а надеяться на крупный выигрыш по купленному за полтинник лотерейному билету — это, разумеется, из области иллюзий. За полтинник счастья не купишь.

Как больно было наблюдать дочь в детских играх, в ее неистовом старании принарядиться, прихорошиться, показаться краше подружек, выторговать себе главную роль — инстинкт! Сейчас хотя бы, когда все хороши и еще не слишком заметно, кто лучше, кто хуже, воспользоваться этим равноправием! Инстинкт: пока не поздно.

А у нее такого не было — ни в детстве, ни в отрочестве, ни в юности: не мыслила себе, чтобы кто-нибудь отнял у нее первенство, безраздельно ей принадлежащее.

Не отняли.

Всем не дается поровну, она получила сверх нормы и так же приучилась брать — за чей-то счет, за Милочкин, наверное. «Вот в чем вина перед детьми, — подумала она, — а вольная или невольная, символическая или реальная — то уж не столь существенно».

Олег учился кое-как, был рассеян, нерасторопен и ни к чему основательному, серьезному не проявлял интереса.

Она не могла переделать его, как не могла поделиться с Милочкой своими фондами, полученными сверх нормы. Она не могла вложить в детей себя, но компенсировать то, что им недодано, должна была.

Как? Чем?

Это впервые — тут, за воротами дачи, докуривая сигарету, — она подумала о такой компенсации, а прежде только страдала, болела душой, как всякая мать.

И кажется, этот внезапный мысленный поворот придал ей бодрости, словно из состояния безволия, бессилия, бездействия она совершила скачок в обычное свое, рабочее состояние.

Кстати, на другой день, в городе, в комиссионном магазине, куда она прежде никогда не захаживала, ей попался на глаза старинный серебряный кубок — антикварная вещь, говорили, из тех, которые всегда в цене. Она посоветовалась со специалистами, а деньги у нее на книжке были, и решила рискнуть, взять: все-таки что-то незаурядное с точки зрения эстетики, да к тому же деньги разойдутся, а это останется Милочке, — вырастет, оценит или по крайней мере распорядится этим как захочет.

18

Судья сказал, что будет продолжать допрос явившихся по вызову свидетелей, а тех, которые не явились, оповестят вторично и выяснят причины неявки.

Не зря, уходя, прихватила Таня зонт: сперва нахмурилось, потом покапало и, когда, пожевав бутербродик, запив его остывшим чаем, помыл, как велено было Таней, посуду, собрался на комбинат, вовсю полило — с ветром, с бурей, с грозой. Он думал переждать, но не утихало, и пошел прямо в суд, промок. Удивительно было, как не остановила погода свидетелей — тех, что явились.

Два года назад оказался под угрозой квартальный план, и, чтобы не зашиться, навербовали на работу временных — по предложению Хухрия. Теперь суд взялся за них: как принимали, да как оформляли, да почему этак, а не так.

И не так, и не этак вышло утром с Таней — несуразно: то ли объяснились, то ли нет, и временем не располагали, и время выбрали не подходящее для объяснений; не то было жизненно, о чем говорили, а жизненно было — суд: как повелит, так и будет, и, если повелит не так, а этак, все прочее утратит смысл, превратится в ничто, развеется по ветру.

Сейчас же, сию минуту, одним крепчайшим ударом нужно было вбить себе в голову и, чтобы застряло там прочно, не выскакивало, — отбиваться, находить разумные оправдания, прислушиваться к здравым советам, выбираться из топи, на сушу, защищаться во что бы то ни стало, не поддаваться убийственной апатии.

Он и раньше, конечно, стремился к этому, однако неосознанно, порывами, то загораясь, то потухая, а теперь с решимостью, окрепшей внезапно, неколебимо; и, как в пору своей болезни, словно хватаясь за соломинку, невольно бросил отчаянный, взывающий о помощи взгляд в сторону адвокатского столика, но В. И. сидел потупясь, недвижимо, отрешенно от всего, что происходило, подпирал рукой тяжелый подбородок и прикрывал глаза, будто они слипались или слепил их яркий свет.

Свет был неяркий, горело несколько ламп по бокам судейского стола, пришлось зажечь: по-прежнему лил дождь, громыхало — то далеко, то близко, гроза то уходила, то возвращалась.

Вызвали свидетеля с телефонной