Мера пресечения - Владимир Анатольевич Добровольский

станции — того самого, который был зачислен временно на должность инженера по труду. В этой должности он, разумеется, не работал, но зато, как договорились с ним, помог установить телефоны на всех производственных участках да еще наладил селекторную связь. Полгода ему платили полную ставку, а это было незаконно.

— Вам известно, свидетель, положение о совместительстве? — спросил судья и недовольно покосился на окно: сверкнула молния.

Окна позакрывали — заливало с улицы, в зале было душно, а кроме того, гроза, то уходящая, то возвращающаяся, отвлекала суд от дела, а когда раскаты грома учащались, девушка-секретарь не слышала, что говорят.

— Свидетелю положение известно, — повторил судья для этой девушки, для протокола, и еще спросил: — При поступлении на комбинат вы предъявляли трудовую книжку?

— Извиняюсь, не помню, — с крайним сожалением ответил свидетель, и всем стало ясно, что не предъявлял.

Это не касалось Хухрия, но Б. А. касалось все без исключения — так он был подвижен, верток, зорок и не пропускал ни слова из того, что говорили свидетели.

Это касалось Частухина, но В. И. ничего не касалось: вроде бы знал наперед, что у кого спросят и кто как ответит.

Снова сверкнула молния, судья покосился на окно, подождал, когда громыхнет, но громыхнуло не сразу, приглушенно: гроза удалялась.

— Садитесь, свидетель, — сказал судья и обратился к подсудимому Частухину: — Кем подписан приказ о назначении свидетеля?

Можно было и не спрашивать: там, в делах, все было обозначено.

— Мной подписан, — встал Частухин.

А что ему оставалось? Не подписывать? Мытариться без телефонов, без селектора?

— Вы замещали Муравьеву? — спросил судья.

Не замещал бы — не подписывал, чего уж тут размазывать!

— Да, Муравьева отсутствовала, — словно бы огрызнулся Частухин.

Когда он бежал под дождем в суд, его пугала встреча с ней — будто провинился, защищая ее от Тани, затеяв это несуразное объяснение. Она, однако, в его защите не нуждалась, и, кроме того, он подумал, что, вступаясь за нее, как бы претендовал на какое-то близкое особое место при ней, и Таня, вероятно, так и поняла, а это было не так.

На своей передней скамье он сидел, как обычно, не оборачиваясь, но не утерпел — обернулся, скользнул быстрым взглядом по лицам сидящих позади него и тотчас отвернулся, словно бы успокоенный: Муравьевой в зале не было.

— Подсудимый Частухин! — снова обратился к нему судья. — Замещая директора, вы принимали людей на работу по согласованию с директором или действовали самостоятельно?

Это был, конечно, подвох или намек, и если намек, то прозрачный, ребенку стало б ясно: судья подкапывался под Муравьеву, но этим самым отчасти вроде бы выручал его, Частухина.

Как Муравьева не нуждалась в защите, так и он не нуждался в такой выручке.

— У директора бывали длительные командировки, — ответил он. — Согласовывать было не с кем.

Судья потребовал уточнения:

— То есть?

— Я действовал самостоятельно, — опять огрызнулся Частухин.

Судье все было мало; казалось уж, уймется, но нет, не унимался:

— Ответственность, следовательно, лежит на вас?

— На мне, конечно, — кивнул Частухин.

Ответственность лежала на нем, однако же ребенку стало б ясно, что В. И. недоволен его показаниями, — судья был доволен, прокурор доволен, довольны заседатели: подсудимый не изворачивался, не путал, говорил по совести; а В. И., вероятно, ждал от него другого, хотя ничем не выдавал своего недовольства, так же подпирал рукой тяжелый подбородок, прикрывал глаза от света и лишь тогда поморщился, когда опять загромыхало.

Но это был совсем уж дальний гром.

Пока допрашивали свидетеля с телефонной станции, Хухрий за своей загородкой таращил глаза, дивясь непорядкам; покачивал головой, возмущаясь безобразиями, и на Частухина поглядывал осуждающе. А стали допрашивать прочих временных, которых сам он набирал для своего цеха, и глаза у него страдальчески потускнели, брови нависли над глазами, головой не покачивал, застыл в немом раскаянии, только губы шевелились, будто заучивал про себя то, что говорилось свидетелями.

Брал их в цех Хухрий, а приказы подписывал Частухин, и теперь уж, по прошествии нескольких лет, трудно было в точности сказать, как это всякий раз получалось — Муравьева то ли была в отпуске, то ли болела, то ли поручала ему подписывать готовые приказы, занятая подолгу на строительных объектах комбината. Он приказов не писал, не умел их писать — только подписывал.

Со всех сторон шпыняли его этими приказами: и Таня, проведавшая о них, и следователь, когда еще не дошло до суда, и суд, когда дошло, и пуще всех В. И., внушавший ему, будто не так было, как он, Частухин, рассказывал следователю, а будь даже не так, язык не повернулся бы выгораживать себя, цепляясь за мелочные формальности, и, значит, бросить тень на Муравьеву, которая потому-то, наверно, и доверяла ему эти подписи, что была не вправе рисковать своей директорской репутацией: с директора спрос особый. Кто мог тогда предвидеть, что и с заместителя будет особый спрос!

Не чья-то злая воля водила его рукой, а он собственноручно подписывал приказы, отдавая себе отчет в том, что грешит против инструкций, но поступал так не для себя, не ради личной выгоды, а ради комбината, ради Муравьевой: ее заботы были его заботами, — этого Таня не понимала.

Она сказала ему: «Молись!» — на кого или на что? на самое святое! — ему дарована была свобода, а он, кажется, того и добивался или же, если ближе к истине, тайком тосковал по такой свободе, не представляя себе, впрочем, какая она и что будет с ней делать. Молиться? Так он и без того молился — зачем ему свобода? Спроси его об этом прокурор или судья, он затруднился бы ответить, но тихое, подобное смутному предчувствию торжество мало-помалу накапливалось в нем. Он подумал, что, возможно, притягательность всякой свободы не в том, чтобы непременно пользоваться ею, а в ней самой, в сознании, что она есть.

Покамест все зависело от главного: как суд решит.

Уже ребенку стало б ясно, что временных рабочих брал Хухрий на сдельщину, платил им как сдельщикам, и в этом, право же, не было ничего предосудительного, но суд судил по-своему, тянул за язык свидетелей, допытывался у каждого, кто сколько получал и какие выполнял работы, и по нарядам выполнял или без нарядов.

Утреннее объяснение было, конечно, невразумительным, и лучше бы не объясняться вовсе: уже ведь говорил себе, что в чистом виде чувство объяснить нельзя, непременно будут примеси, да и не объяснил ничего, только сделал больно Тане, себе тоже, но о себе можно было не думать, однако думал же, себя вдруг пожалел. За что ему такое испытание — то давнее, студенческое, о чем все эти годы вспоминал с душевным трепетом! «О