Мера пресечения - Владимир Анатольевич Добровольский

Невестка сказала, что поздравлений не принимает, соболезнований тоже: работа трудная, новая, бросили на укрепление, отбояриться не удалось, да и палка о двух концах — все же интересная работа.

До Павла слухи не дошли, либо помалкивал из деликатности: еще свежа была в памяти стычка на крыльце злополучного особняка, из-за которого сыр-бор загорелся, и будь Павел погрубее, мог бы похвалиться своей прозорливостью.

Она сама сказала ему.

— Ты был прав. Угораздило меня с этой квартирой! Как только в нас утверждается убеждение, будто нам все дозволено, мы становимся идиотами.

— Тебе здорово всыпали? — спросил Павел, как спрашивал у Олега о школьных проделках.

— Нормально, — ответила она. — По крайней мере буду иметь самостоятельность на комбинате. О чем ты в принципе мечтаешь для себя.

— Сравнила! — с деликатной осторожностью усмехнулся Павел. — Это адекватно, если бы мне предложили клинику. Но я бы не взял, если бы предложили.

— Трусишка! — снисходительно сказала она.

Как близкому родственнику жены ему полагалось осведомиться о материальном аспекте нового ее служебного положения, но он и прежде смутно представлял себе, сколько она зарабатывает, опять же деликатно обходил этот аспект, что, разумеется, выглядело бы странно при иных супружеских отношениях. Теперь — она видела — ему очень не хотелось спрашивать об этом, но надо было — ради соблюдения семейного этикета, и он спросил с той же деликатной осторожностью:

— В зарплате, наверно, теряешь?

— Как будем работать, — ответила она. — По принципу материального стимулирования.

На том Павел успокоился — семейная форма была соблюдена — и больше к этому не возвращался. У него были свои проблемы, у нее — свои.

Перед тем как принимать дела на комбинате, она съездила к матери, посидели, поговорили.

— Что значит нету выбора? — слегка жестикулируя, втолковывала ей свои резоны мать. — Не чирикать? Чирикай! Чем больше мы чирикаем, тем меньше на нас ездят. Я немного в курсе: этот задрипанный комбинат уже который год воняет на весь район. Текучесть, убытки по хозрасчету, смена руководства. Они, голубчики, обрадовались тобой заткнуть дыру.

— Ты забываешь, мама, что на сегодняшний день я в дерьме, — сказала дочь. — Надо отмыться.

— Там ты отмоешься? — не соглашалась мать. — Из дерьма опять в дерьмо! Наконец, объективно, без дураков: что у тебя общего с рекламой? Там рисуют плакаты, там нужен художественный руководитель.

Это был не резон.

— Большое дело! — презрительно сказала дочь. — Они рисуют плохо. У них кустарное производство. Вот будь оно передовое, я бы туда не пошла. Где все в ажуре, там себя не покажешь. На чистеньком не отмоешься, мама. Отмываться нужно на грязненьком.

Это был резон. Помолчали.

— Ну хорошо, — смирилась мать. — Но как ты мыслишь себе сработаться с этим мерзавцем?

Она имела в виду Хухрия.

— Никак! — ответила дочь. — После всего, что было, сдаст дела и пулей рванет с комбината.

Мать в этом усомнилась:

— А если не рванет? Он по номенклатуре начальник цеха, согласно КЗОТу имеет полное право вернуться на прежнюю должность. И никакими силами не уволишь его. Ты об этом подумала?

Еще об этом думать!

— Прижму, — сказала дочь. — Сам побежит.

У матери лицо было молодое, гладкое, но тут прорезались морщинки, и нос наморщила, будто скверным запахло.

— А это — не надо! Это — мелкота. Не мельчи. Писал на тебя и не подписывался? А может, где-то подписывался? Откуда ты знаешь? И сразу заявит, что это преследование по личным мотивам, зажим критики. Тебе это нужно?

— Плевать мне на него, — сказала дочь.

— Не плюй. Я по нейтральным каналам справлялась: опасная фигура. Держит за пазухой камень. Носит, несмотря на тяжесть. Другой бы бросил, а он готов носить до гроба. Не связывайся.

— Ну, посмотрим, — сказала дочь.

Она обычно доверялась матери, хотя и не во всем, и теперь не во всем доверилась, но в этом был резон: не мельчить! Хухрий держал за пазухой камень, а она не держала. Нельзя же было ей уподобляться Хухрию. В сравнении с грузом ответственности, который она взваливала на себя, что такое был этот камень? Что такое был Хухрий? Слепое орудие извечной невымирающей подлости. Не он накапал бы на нее, так другой. И если бы не мать, она и не вспомнила бы о нем. У него принимать комбинат? Да хотя бы у робота. Она настроилась на трудный поворот в своей жизни, и мелочиться, мельчить никак нельзя было.

Первое впечатление о комбинате у нее совпало с тем, что говорила мать: хозяйство было нищенское, рубля не находилось на бытовые нужды. Но в нескольких цехах шла реконструкция за счет плановых накоплений, и по квартальному отчету комбинат перешагнул задание текущей пятилетки. В этом у матери сведения были явно устаревшие. При всех сложностях специфического производства Хухрий сумел вывести комбинат из перманентного прорыва. Мать вращалась в низших сферах административного аппарата и видела то, что у всех на виду, а дочь глядела глубже. Она могла ненавидеть человека, но, если человек умело делал свое дело, она не отказывала ему в уважении. Это было у нее в крови. «Ну, посмотрим», — сказала она себе. Много чего еще предстояло смотреть.

К встрече с Хухрием она не готовилась: как будет, так будет, — не то ее заботило, обдумывала первоочередное: что нужно подправить на комбинате, что приспособить к новой технике, а что вовсе выбросить вон. Прежде чем идти в главную контору, официально представляться Хухрию, она, никому не представляясь, обошла все цехи, побывала на складе, заглянула в бытовки, порасспросила кое-кого, как живется-работается. Народ не жаловался: приличные заработки перекрывали, видно, бытовую неблагоустроенность.

Хухрий встретил ее почтительным поклоном, шагнув ей навстречу и враз остановившись — на некотором расстоянии.

— Прошу, товарищ Муравьева. — Голос у него был низкий, деланный, и слышалось, что силится не выходить из этого регистра. — Прошу к столу.

Так приглашают, когда стол накрыт.

Солнце било в окна — сентябрьское, но, пожалуй, еще летнее; она расстегнула жакет.

Хухрий шагнул поближе, растопырил руки.

— Если душно, товарищ Муравьева, мы ваше верхнее пристроим. — Он, видно, старался выбирать слова поизящнее, и потому изящества не получалось.

— Не затрудняйтесь, товарищ Хухрий, атмосфера пока что нормальная.

Раз уж ему угодно было ломать комедию, она поддержала его.

— Атмосфера — да, — обвел он смиренным взглядом свой тесный кабинетик и, похоже, отряхнулся. — Могу вас заверить. В отношении атмосферы. Разрешите? — углядел вдруг ниточку на рукаве ее жакета, бережно, двумя пальцами, снял, позволил себе первую вольность: — Какой-то блондин вас преследует.

Ей показалось, что, отряхнувшись, поведя плечами, он сбросил с себя затруднявшую его, наигранную церемонность, и эта ниточка как бы подвернулась к случаю — к перемене тона.

Он выдвинул стулья из-за приставного