Мера пресечения - Владимир Анатольевич Добровольский

— Судьба, Антонина Степановна! Нарочно не придумаешь. Как же это вы… — стрельнул он глазами в потолок, — оттуда сюда?

Она тоже села, побарабанила пальцами по столу.

— Оттуда сюда дорога короче, чем отсюда туда, — усмехнулась. — И дешевле проезд. По льготному тарифу. Какая-то сволочь сосватала, накатала кляузу. Вы что, не знаете, как это делается?

— Ох, знаю, Антонина Степановна, знаю! — схватился за голову Хухрий, пораскачивался на стуле. — Ай-яй-яй! Откуда только эти сволочи берутся!

— Из нашего же окружения, — сказала она. — Рядом с нами сосуществуют.

— Это точно, — вздохнул Хухрий, словно примиряясь с неизбежностью и горько сожалея о том, что приходится примириться. — Искоренение, конечно, возможно, но дело долгое, сознательности маловато, и потом — люди не гуляют, производство, текучка, когда этим заниматься?

Она терпеливо слушала, не перебивала.

— Я так считаю, Антонина Степановна: всякий кляузник ищет чего-то такого, что по-хорошему ему не дается. Пробует по-хорошему, а на него — с кулаками. Он не сволочь, как вы говорите, он самая тихая личность — мухи не обидит. Но коль скоро обидели его, — развел руками Хухрий, — он тоже обижается, теряет моральный облик. Больше будет чуткости, меньше — кляуз. Мир и дружба, Антонина Степановна, лозунг всеобъемлющий. Я на комбинате двадцать лет, и никто на меня ни единой кляузы не нашкрябал.

— Чем вы хвастаетесь, Яков Антонович? Стало быть, хреновый руководитель. Нетребовательный.

Он предлагал ей мир, а что ему еще оставалось в его положении? Мать не ошиблась: он, кажется, крепко держался за комбинат.

— Какой я руководитель, спросите людей, — словно бы поторжествовал он заранее.

— Опрашивала.

— И что?

— Да ничего, — сказала она. — Воды горячей в бытовках нет.

— Бойлера новые, а трубы старые. Бойлера вашего возраста, — пошутил Хухрий, — а трубы моего. Ну, слава богу, с меня теперь хоть трубы спишутся. Дефицит! Но я вам подскажу.

Все было ясно.

— Мне нравится, что вы меня не опасаетесь, — побарабанила она пальцами по столу. — А есть основания опасаться. Это не означает, что вы смелый, таких мы видали! Но означает, что вы не дурак: разбираетесь в ситуациях.

Прямые, густо чернеющие брови Хухрия были сосредоточенно сдвинуты, и темное, будто припорошенное угольной пылью лицо выражало живой интерес к тому, что она говорила.

— Разбираюсь, — подтвердил он, но не самодовольно, а как бы признаваясь в своей ординарности.

— Не воображайте также, что я опасаюсь вас, — добавила она. — Что вы такой страшный. Что не гоню вас в шею именно поэтому. Двадцать лет на комбинате — это срок. Ваш опыт мне пригодится. Я привыкла жить сегодняшним днем. И завтрашним. Вчерашний день сдадим в архив. Но помните, Хухрий, что архив можно поднять.

Он согласился тотчас же:

— Безусловно! Я вас понял, Антонина Степановна.

— Ну, если поняли, значит, это заметано, — сказала она. — Я работаю с полной нагрузкой. И требую того же от других. Вас это устраивает?

Бровями, глазами, руками Хухрий показал, что такие предупреждения излишни.

— А иначе, Антонина Степановна, будем ходить с вами босы и не евши.

Все было ясно.

Неясным только оставалось для нее то ощущение незлобивости, которое она испытывала к Хухрию и которое объясняла себе своими душевными свойствами, способностью стать выше мелкой мести и, следовательно, выше Хухрия. «Ну, предположим, это так, — подумала она, — и дело для меня на первом плане, и как работник, как специалист Хухрий мне нужен, но почему же, презирая его, я все-таки его оправдываю, как будто он мне чем-то близок? Как будто что-то родственное есть у нас, какое-то сопряжение».

Вот это было неясно.

21

В первый же месяц своего директорства она вытребовала у местных властей приличную сумму на благоустройство прибрежной зоны загородного водохранилища, где еще три года назад выделили комбинату участок под базу отдыха; кое-что там Хухрий соорудил.

Прежде чем согласовывать предстоящие работы с архитектурным управлением, она поехала туда на старенькой комбинатской «Волге» и, разумеется, захватила с собой Хухрия.

Октябрь был редкостный — тихий, теплый, в полях зеленела озимь, дубы стояли в полном летнем убранстве, и только подлесок горел осенним пламенем.

По дороге в машине она втолковывала Хухрию, что бытовые условия на любом предприятии — ключ к производственным успехам; ясли, детские садики, медобслуживание, спортивные и оздоровительные комплексы — вот чем нужно противодействовать текучести кадров, закреплять их, привлекать со стороны. Творческая инициатива, производительность труда, заинтересованность в работе — все это идет оттуда, вытекает, является следствием…

— Да вы мне азбуку разжевываете, — проворчал Хухрий.

— Приходится, — сказала она. — Азбука кое-кому не по зубам.

Хухрий сидел сзади, бормотал что-то себе под нос и разразился монологом, набормотавшись вдоволь:

— Вам, Антонина Степановна, легко агитировать, вы наверху свой человек, зеленая улица, заходите в нужные двери без предварительной записи, без стука, а я пока достучусь, ботинки стопчутся, и все одно красный свет, кирпич висит, вон Дима может разъяснить, как это интересно — ехать на красный, на кирпич, какие последствия… — воззвал Хухрий к шоферу о сочувствии. — Вам, Антонина Степановна, отпускают товар за так, а я за те же бойлера отдал столько-то нитроэмали, столько-то олифы, да еще коньячком разбавил. С Димой возили.

— Было, — засвидетельствовал Дима.

Свой человек Муравьева! Вчера еще свой. А сегодня? А завтра?

— Помалкивали бы! — сказала она укоризненно, но без возмущения, потому что завтра — факт! — и ее это ждало. — Порочная практика, Яков Антонович. Еще и молодежь втягиваете, — кивнула она на Диму. — Сами развращаетесь и других развращаете.

Хухрий обиделся:

— Так и не надо требовать. Той же горячей воды в бытовках.

— Я вам расскажу анекдот, — повернулась она к Хухрию. — Как один товарищ доставал билет в Ейск. Звонки во все концы, поставлен на ноги весь блат, а не догадался подойти к кассе и тихо-спокойно купить.

— Где это — Ейск? — спросил Хухрий. — На севере, что ли? Вы попробуйте в сезон на юг проехать.

Миновали шестиэтажный пансионат автосборочного завода, и за березовой рощей, еще не поредевшей, но уже сплошь позолоченной, открылся палаточный городок комбината.

Берег тут был высок и обрывист, внизу виднелись покореженные пляжные грибки, морщинистый, белый на солнце песок; медные пятаки березовых листьев плавали в зеркальной озерной воде. Тут было хорошо.

— Ну как? — спросил Хухрий, когда вышли из машины и стали над обрывом. — Сам выбирал территорию, Антонина Степановна.

Брезентовые домики-палатки отнюдь не красили этот пейзаж.

— Природа богатая, — ответила она. — Реквизит копеечный.

Присев на корточки, Хухрий сорвал блекло-розовый цветок вянущего клевера, понюхал, скорчил рожу.

— Что мы против природы! Мошки, воши… Наша хозяйственная активность природу загаживает, между прочим.

— Загаживают хамы, — сказала она. — Вроде