Мера пресечения - Владимир Анатольевич Добровольский

— Подыскивайте главного, Антонина Степановна. Хочу в новый цех.

— Куда, куда? — она замедлила шаг, прищурилась.

— Помпотех — это точно по мне, — сказал он. — Не пожалеете.

Уже забыто было, как выискивал после болезни работу полегче и на комбинат пошел в надежде на такую работу, — теперь морочливая должность ответственного за цеховую технику казалась ему пределом мечтаний в сравнении с должностью, которую занимал.

— Первый раз вижу человека, вымаливающего себе понижение по службе, — вроде бы весело, но и с досадой сказала Муравьева и бросила на него беглый, недоверчивый взгляд. — За какие грехи я буду тебя понижать?

— Вы формалистка! — вспылил он. — Вы чтите табель о рангах, а не служебную целесообразность!

И к этому она уже привыкла — к его внезапной вспыльчивости.

— Тихо, Славик! Слушайся старших, и все будет в ажуре.

Он промолчал, потому что шли по коридору к Хухрию и кругом были люди.

С Муравьевой здоровались приветливо, почтительно, а с ним, Частухиным, похоже, вовсе не здоровались, полагая, видимо, что, раз он вроде бы сопровождающий, идущий на полшага позади, его приветствовать не обязательно, да еще и примелькался за эти дни, наведывался в цех и был уже нынче по поводу прокладки дополнительного кабеля, а Муравьева появлялась редко.

Но зато, появившись, никого не оставляла без внимания, находила доброе слово для каждого, и секретаршу Хухрия ласково потрепала по щеке, спросила, как живется, как работается, и даже кофточку на ней, какую-то особенную, приметила, одобрила.

Хухрия в кабинете не было.

— Сбегай, милая, разыщи, пожалуйста, — попросила Муравьева. — Мы с Ростиславом Федоровичем подождем. — Она толкнула дверь, вошла в кабинет, села за стол, брезгливо отстранила бумаги, наваленные в беспорядке. — Отдыхай, Славик.

Он сел поодаль.

— К вопросу об экспериментальном цехе. — Она взяла карандашик со стола и постучала, будто открывая деловое совещание. — У тебя, Славик, узкий взгляд. Боюсь, что ты близоруко смотришь. На этот цех, экспериментальный, ты смотришь как на завершение нашей модернизации, а я смотрю как на стартовую площадку.

— Я смотрю как на точку приложения своих сил, — сказал он.

— Близоруко смотришь, — повторила она. — Таких точек будет множество. И на каждую ставить инженера с твоей квалификацией? Нет, милый, это расточительство. А экспериментальный цех всего лишь трамплин, С этого трамплина мы прыгнем в завтрашний день, — карандашиком она показала, как будут прыгать. — В завтрашний день, то есть в мощное производственное объединение, которое скушает мелкие родственные предприятия, проглотит их, понимаешь, или выплюнет, что нерентабельно. Работы, Славик, непочатый край!

Она всегда увлекалась, заговаривая об этом.

А он тревожился за нее: вытянет ли? масштабы-то! — и за себя: с него-то какая подмога?

— Не веришь? — спросила она, словно бы жалея его, неверующего.

— В вас верю, — трудно выговорил он, потому что стеснялся таких признаний. — А министерство? Поверит ли?

— Вот! — пристукнула она карандашиком по столу. — На это я тебе скажу так: никакая самая радужная перспектива, обещающая реальный производственный эффект, не падает с неба. Ее необходимо пробивать. А пробивать надо умеючи. Во-первых, с умом. И во-вторых, иметь почву под ногами, выбрать благоприятный момент. Почва есть. — Она положила на стол карандашик, прикрыла его ладонью. — Принцип объединения одноотраслевых предприятий по-прежнему актуален. Народнохозяйственные преимущества такого принципа доказаны жизнью. А момент… Нужно читать газеты, — чуть усмехнулась она и погасила усмешку. — Умело пользоваться внутриведомственной информацией. Что за вопросы ставит коллегия, как решает. Какое-нибудь частное постановление, за него можно ухватиться. Сегодня рано, послезавтра поздно, так и у нас бывает, Славик.

Она хотела добавить что-то еще, но явился Хухрий. Он был в рабочем халате, перепачканном краской и мелом; рукава засучены, и локти тоже были в краске.

— Зрелище! — не дав ему произнести ни слова, напустилась на него Муравьева. — Вы, Яков Антонович, кем будете: начальником цеха или маляром? Командиром или уже разжалованы? Если не разжалованы, извольте соблюдать соответствующую форму!

Хухрий ответил, пожалуй, с гордостью:

— Такая работенка, Антонина Степановна, — и пошел к стенному шкафу, снял халат, повесил, надел затрепанный пиджачишко.

— Какая работенка? Завтра вы займетесь чисткой сортиров и будете таким путем завоевывать авторитет у рабочего класса?

Хухрий был волосат, давно не стрижен, брит не слишком тщательно; в лице, в руках, которые он нервно потирал, преобладала густая чернота.

— Потребуется — пойду, — произнес он вызывающе. — Сортиры тоже объект моего хозяйства, и спрашивают с меня. У вас, Антонина Степановна, семь нянек, а я начальник цеха, нянек нету.

— Это видно. — Муравьева поворошила бумаги на столе. — Вот ваш стиль! Ералаш! Катавасия — именины попа Афанасия! Заходят люди, берут пример. Нянек, говорите, нету, а сколько вы лишнего сброда понабрали? Где наше штатное расписание? Вот тут должно быть, — хлопнула она ладонью по столу. — Под стеклом.

Хухрий послюнил палец, попробовал стереть с руки краску, но она не стиралась, и он рассердился.

— Присядьте, — любезно сказала Муравьева. — Сделайте одолжение.

— Вы же заняли мое место, — проворчал Хухрий и повернулся к Частухину, словно призывая его в свидетели.

Свидетель, однако, на призыв не откликнулся — мрачным взглядом дал понять Хухрию, чью сторону держит. А Муравьева сказала как бы с завистью:

— Ну, Хухрий! Ну и хам! — Но место ему уступила, пересела.

— Да я шучу, — плюхнулся он в свое драгоценное кресло. — Это данные у меня тут. Под рукой. Цифры. Чтобы вести дальнейшую беседу.

— Не собираюсь беседовать с вами. — Муравьева встала, пошла к дверям — прошла и вернулась. — Ваши данные, ваши цифры мне до лампочки. Вы мне скажите, сколько еще будет у вас продолжаться чехарда с кадрами?

Хухрий выдвинул ящик стола, порылся там, но видно было, что роется бесцельно, ничего не находит и находить ему нечего.

— Чехарда? — словно бы придрался он к слову и спросил, разыгрывая крайнее изумление: — Какая чехарда?

— Вы мне тут комедийных представлений не устраивайте, — сдержанно, но грозно сказала Муравьева и остановилась перед Хухрием, уперлась руками в стол. — Набираете людей с улицы, неизвестно кого, откуда, по какому разряду, без предъявления паспортов, заочно, на основании каких-то цидулек, заявлений, черт-те кем написанных и черт-те кем подписанных. Скупка мертвых душ по Чичикову! Вы Гоголя читали?

— Проходил, — порылся Хухрий в ящике.

— Оно и чувствуется, — съехидничала Муравьева и сейчас же нахмурилась. — Сказать бы, что показатели в целом по цеху на высоте! Чтобы не стыдно было докладывать куда следует. Так нет же!

Хухрий порылся в ящике, пожаловался, не поднимая головы:

— Ростислав Федорович режет меня без ножа. Дыхнуть не дает. Февраль — пересмотр расценок. Март — пересмотр расценок. Пересматриваем, пересматриваем, занижаем, занижаем… —