Мера пресечения - Владимир Анатольевич Добровольский

вас. Вон смотрите, устроили свалку. Вывозить надо, закапывать, сжигать. А там что? — спросила она, указывая на противоположный берег, едва различимый отсюда, скрытый солнечной дымкой, холмистый, лесистый и, видимо, необжитый, пустынный.

Поднявшись с корточек, Хухрий приставил ко лбу ладонь козырьком, поглядел.

— Там ничего. Дороги грунтовые, чуть дождь — не проедешь. Дикари, правда, как-то добираются.

— Много мы отдаем на откуп дикарям, — посетовала она. — Сюда бы капиталиста, на это золотое дно.

Ей вспомнилось, что в том же духе она уже высказывалась, но по иному поводу, в иных обстоятельствах, при людях своего служебного круга, равных с ней, и тогда она как бы кокетничала перед ними прямотой и резкостью суждений, а теперь, с Хухрием, не кокетничая ничуть, словно бы испытывала его.

На какой предмет? Для чего? «Нечистоплотный мужик, — подумала она, — дрянцо, вопрос предельно ясен, незачем испытывать». Ее, пожалуй, интересовало, что он ей ответит — поддакнет или промолчит и есть ли у него собственное мнение, а впрочем, у нее хватало своего ума, ей нужен был трудяга — больше ничего. «Когда на производстве от мала до велика все мудрецы, — подумала она, — это ведет к анархии».

— А где тут золото? — спросил Хухрий и ковырнул ногой травянистую кочку, поглядел, что там, под дерниной. — Капиталист тоже не бросает доллары на ветер, — проворчал он, будто ему предлагали обзавестись этой землей, а он сбивал цену. — Червонец вложишь, полтинник выручишь.

Она засмеялась.

— Плохой вы экономист. Страдаете близорукостью. Такое добро пропадает! Здесь миллионы закопаны. Дали бы мне инициативу, кредит, подвела бы трассу, коммуникации, все окупилось бы. Гостиничный высотный комплекс, рестораны, бары, мотель, лодочная станция, турбаза… Себя бы на всю жизнь обеспечила, детей своих и внуков.

Хухрий оглядел ее, будто отыскивая в ней что-то, прежде не замеченное, но ничего не нашел и сказал скептически:

— Какая из вас капиталистка!

— А вы представьте себе, пофантазируйте.

В траве валялись сосновые шишки, потрескивали под ногами. Хухрий поднял одну, размахнулся, швырнул вниз, в воду, но до воды она не долетела, спугнула птицу, сидевшую на берегу. Птица была крупной, размером с ворону, с тяжелым взмахом крыльев, а взмыла кверху легко, словно щеголяя этой легкостью перед людьми.

Хухрий глянул ей вслед, сказал сурово:

— Открою вам секрет, Антонина Степановна. Я человек ограниченный. В том плане, что есть люди с фантазией, а я — без. Были ж такие, которым эта птичья способность, говорю к примеру, не давала спать, — Хухрий то ли вздохнул, то ли хмыкнул осуждающе. — Меня бессонница не мучит. Одним ноги даны, другим — лапы, третьим — плавники, четвертым — крылья. Распределено. И не надо нарушать. Я лично, — ткнул пальцем в грудь Хухрий, — смотрю на птичьи способности без всякой зависти. Земная поверхность, клянусь вам, сильнее манит. И неизвестно еще, от кого больше блага людям: от тех, кто мучается бессонницей, или кто по ночам преспокойно спит себе.

— Запишем, Яков Антонович: вы ретроград.

Она, по-видимому, поставила его в тупик этим словечком — он поднял брови, потом насупился и, словно просветлев, как бы признательно воскликнул:

— Ну, удивляюсь вам, Антонина Степановна! Умеете вы это — наложить резолюцию!

Они пошли по косогору, усыпанному ржавой высохшей хвоей, к домикам палаточного городка.

И все то время, пока были там, пока вымеряли рулеткой границы участка, прикидывали, как бы словчить, прихватить еще кусок сверх утвержденной нормы, обойтись без вырубки, строить на лесных полянах, — и все то время плюс еще в машине, когда возвращались, было не по себе, противно, оттого что опять-таки она не понимала себя, своего отношения к Хухрию, и, начиная понимать, сейчас же отвергала это: ну, неужели ж страх? Чего же ей теперь бояться? Влепили то, что заслужила, и ткнули в этот комбинат. Куда еще дальше? Дальше некуда. Пускай Хухрий трепещет. «Начальнику цеха спать преспокойно не положено, — подумала она. — Должны кошмары сниться. И это можно запросто ему устроить». Но на директорском посту как уберечься от греха? Пустяк какой-нибудь, случайный срыв, финансовое нарушение или забарахлили нервы — и вот, пожалуйста, зацепочка для кляузника, предлог для клеветы. А каково работать, зная, что мерзавец за спиной и только ждет момента, чтобы нанести удар? Как ловко он использовал тогда ее злосчастную квартирную затею, как оперативно! Поставил, значит, цель себе, не отступал от цели, выслеживал, не упускал из виду. Талант! Она была близка к тому, чтобы восхищаться подлостью. «А выгонишь, — подумала она, — еще позлее наживешь врага; у матери как-никак опыт, недаром говорит: опасная фигура. Да боже мой, кого бояться! Я не боюсь, я просто предпочитаю альянс. Дипломатия бывает тонкая и грубая, но тонкость никогда и никого еще не подводила. А если приручить такого, как Хухрий, воздастся сторицей. Ну, это прагматизм, не в этом дело, есть что-то человеческое в Хухрии, притягивающее — как только сформулировать? Трудно».

— Не обеспечите номенклатуру, пеняйте на себя, — не прощаясь, сказала она ему, выходя из машины возле автосборочного завода. — Весь цех останется без премий, учтите. Бессонницу вам гарантирую.

Она свое сказала, а чем ответил ей Хухрий, какими заверениями, то уж до слуха ее не донеслось — пошла, не стала слушать. Тут, в заводском Дворце культуры, было назначено собрание городского актива: итоги работы промышленных предприятий за третий квартал. Она теперь имела честь состоять в системе бытобслуживания, и это собрание не касалось ее, но телефонограмму дали — по общему списку, а она не хотела на первых порах манкировать такими приглашениями — пошла. Кроме того, ей любопытно было поглядеть на президиум из зала, потому что в последние годы она постоянно глядела в зал из президиума. Надо было от чего-то отвыкать и к чему-то привыкать — в этом, пожалуй, содержалось не столько любопытства, сколько мужественной решимости безропотно, с достоинством нести свой крест. Она, конечно, знала, что встретит множество знакомых лиц, привыкших видеть ее не в зале, а в президиуме, но лицам тем тоже следовало отвыкать от нее прежней и привыкать к ней новой, и чем раньше они отвыкнут, подумала она, тем легче будет им привыкать — заботливость, достойная общественного поощрения!

До начала было еще время, фойе пустовало, и только у книжного прилавка, выставляемого тут в дни больших городских собраний, толпились жаждущие обзавестись литературным дефицитом.

Она туда не пошла, а пошла в буфет — проголодалась, ездили с Хухрием долго, не догадались запастись едой.

Тут не было деликатесов, но была ветчинка, приличная на вид, и были салаты из свежих овощей. Она взяла понемногу того и другого, заказала чай с пирожным и уселась за столик.

Столиков было десятка полтора, и все пока свободны — она могла бы выбрать