Мера пресечения - Владимир Анатольевич Добровольский

— Разумеется, — ответила она ему в тон. — Трусиха. А тут еще позвонили насчет цветного пластика. Долгие прения. Нам этот пластик — вот так! — провела она ребром ладони по горлу. — Что в суде?

— Перпетуум мобиле, — сказал он.

— Движение — это ясно. — Она смахнула табачную крошку со стола. — Но есть ли продвижение на твоем фронте?

— На моем — без перемен, — ответил он.

Судья — подсудимому, подсудимый — судье, подзащитный — защитнику, заместитель — директору и так далее — до самого донышка, чтобы ничего скрытого, невысказанного не оставалось, но это неосуществимо, подумал Частухин, конструкция человеческого общежития пока еще не допускает таких перегрузок.

Он становился, пожалуй, придирчивым, вздорным: ему показалось, что спрашивает Муравьева о суде не так, как он хотел бы, как представлял себе это, ожидая от нее понимания, хотя бы частичного.

Ему показалось, что спрашивает она мимоходом, для проформы, а думает не о том — о пластике, о скупых поставках, о несговорчивых поставщиках, да мало ли о чем.

— Хухрий не фокусничает? — спросила она.

Теперь, помянув Хухрия, слегка скривив губы, она нахмурилась, и явно, резко обозначились морщинки у рта, в уголках, а не было же их.

Он, вздорный, придирчивый, мысленно требовал от нее того-то и того-то, внимания, понимания, а сам не замечал перемен в ней и лишь теперь заметил. У нее было нездоровое лицо. Она была больна или страдала. С горечью, со злой досадой на себя он подумал, как трудно далась ей неожиданная беда на комбинате, судебная встряска, грязная история, в которой и он был замешан. Люди старятся — естественно, и с ним это будет, и с Таней, через двадцать лет, через десять — неважно, это его не пугало, но Муравьева не могла состариться, не должна была, он не хотел этого и просил для нее исключения — у жизни, у природы, у судьбы. На комбинате случилось ЧП, в числе других он тоже был в том повинен и просил за Муравьеву по праву виновного, готового чем угодно искупить свою вину.

Теперь-то уж мало значило, фокусничает Хухрий на суде или смиренничает: прежде надо было выпалывать бурьян, выдирать с корнем, — говорил же Муравьевой, предупреждал, но она пропустила мимо ушей, и значит, плохо говорил, невнятно; опять-таки его вина.

— Вот этого себе не прощу, — сказал он мрачно. — Хухрий на моей совести.

Муравьева опустила голову, укрыла лицо ладонями, с силой потерла, будто разогревая себя, взбадривая.

— Чепуха, Славик. Деликатничаешь. Или тоже трусишка. Гром не грянет, не бойся. Не на твоей совести Хухрий, — произнесла она глуховато. — На моей.

Он был тронут ее великодушием и вроде бы пристыжен: а ему-то казалось… а он-то терзался не тем — не своей виной, если честно. Кто ему Муравьева, кто? Неужели икона и только? И это на всю жизнь? Вот чем он терзался.

— Антонина Степановна! — произнес он значительно, как бы предостерегающе. — Не надо!

И она ответила ему так же, погрозив вдобавок кулаком:

— Славик! Брось!

Они поглядели друг на друга враждебно и вслед за тем улыбнулись — дружески.

Она понимала его отчасти, не во всем, конечно, но все-таки понимала, и это было радостно ему.

И только угнетала его свобода, нынешним утром обретенная: хоть словом-то мог он, по крайней мере, позволить себе воспользоваться ею? Не мог.

— Во всех случаях… фактах, которые фигурируют в суде, у вас алиби, Антонина Степановна, — произнес он торжествующе. — И если потребуется, я это документально докажу.

— А я докажу, что в качестве юридического аргумента алиби здесь неприменимо, — заявила она с тем же, что и у него, торжеством.

Кому они собирались доказывать — друг другу? Или же это была у них забава такая — потребовалась разрядка — друг друга переспорить?

— Алиби! Самое настоящее! — воскликнул он.

— Какое же алиби? — не понарошку возмутилась она. — Давая незаконные поблажки Хухрию, ты выполнял мои распоряжения!

Формально было так, но не сегодня же запретил он себе укрываться за формалистикой.

— Какие распоряжения? Где они? Покажите мне их! Положите на стол! — Он так увлекся, что даже хлопнул ладонью по столу. — Кто вам поверит? Расценят как попытку вытащить своего зама! А у зама голова на плечах или чурбан?

Похоже было, что спорили они всерьез.

— Смотрите-ка! — раскинула руки Муравьева. — Разговорился! Раскричался! Насиделся в суде, наслушался буквоедов и сам теперь голова! Да я тебе, голова садовая, бумажек соответствующих отыщу сколько хочешь. Были и письменные распоряжения, не могло не быть!

Он чувствовал, что слишком она усердствует — зачем это ей? — но он-то усердствовал тоже, как бы подзадоривал ее.

— Не было! Ни строчки! Ни единой! — отбивался; на суде бы так! — Никто вам не поверит.

В сердитом замешательстве, в раздражении она выдвинула ящик стола, порылась там, достала сигареты, нашарила спички, закурила.

— Ну знаешь… Дурачество какое-то с твоей стороны. Упрямство. — У нее, видно, иссякли доводы или спорщицкий огонек угас, когда закурила. — Ты же делаешь хуже себе, — сказала она после паузы и снова помолчала. — Боишься за меня?

И у него этот огонек угас — хорошенького понемножку; он не ответил.

— Имей в виду, — направила она на него сигарету, зажатую меж пальцев. — Я запрещаю за меня бояться.

— На это ваша директорская власть не распространяется, — сказал он и пододвинул к ней пепельницу.

— Мерси. — Она стряхнула пепел, поглядела на него испытующе, грустно усмехнулась. — Другой властью я не обладаю.

Он подтвердил бы и сейчас: кокетство было чуждо ей, — но, видимо, не помышляя о том, она бросила ему вызов, который он должен был принять, потому что такого счастливого случая потом могло и не представиться. Он должен был принять вызов, хотел этого, и это ничего ему не стоило, но тем не менее стоило многого. Это стоило принципа — так он подумал. Они с Таней еще не договорили. Он все-таки подумал о Тане в эту минуту. Вызов был брошен, но не принят: невероятное насилие совершил он над собой.

И Муравьева словно бы прочитала это на его лице.

— Ты, Славик, загадочная личность для меня. Есть что-то в тебе от тех ребят, которых я когда-то пропагандировала, когда была на комсомольской работе.

Что ж, лестно, — так мог бы он ей сказать, а мог бы, раз уж огонек погас и дан был самому себе обет молчания, вовсе ничего не говорить, однако тут разрешил нарушить свой обет.

— Я помню.

— Помнишь? — оживилась Муравьева. — Ты знал меня в те годы? О, я была популярна среди молодежи! — светло улыбнулась она своей былой славе, которая, видимо, сама по себе исключала всякие сомнения в том, что он мог знать ту прежнюю Муравьеву