Мера пресечения - Владимир Анатольевич Добровольский

или слышать о ней. Она и не полюбопытствовала, как знал он ее или где слышал. — Я была боевитая, молодая, девка хоть куда! — продолжала она улыбаться. — Борец за справедливость, за комсомольскую честь, за правду! Я была такая, — вздохнула она. — Теперь уж не то.

Он молчал.

— А правда, знаешь, не легко дается. — Она докурила сигарету, вдавила окурок в пепельницу. — Все дается с трудом: любовь, дружба, работа, самокритика, воспитание воли, укрощение страстей и многое другое. За все нужно платить, — щелкнула она пальцами. — Но дороже всего обходится правда. За нее платят нервами, сердцем. И даже кровью, — добавила она.

А он запутался с этой правдой. Он думал проще: правду не режут, как хлеб, и не оставляют половинку на завтра. Ему теперь ничего не нужно было ни от Муравьевой, ни от себя самого, только бы сказать ей все, не оставляя на завтра ни крошки, и чтобы она выслушала, поверила ему. А чем расплачиваться, того он знать не хотел: быть может награда ждала его, а не расплата. Вот как он думал, но сказать, как думал, не сказал.

Затишье было в директорском кабинете: ни телефонных звонков, ни просителей, ни посетителей, — редкое затишье и редкий в этих стенах разговор — не о плане, не о номенклатуре; даже было странно. Тут совещались, ругались, а чтобы беспричинно обрывалась речь и подолгу молчали — такого не бывало.

— Имею, кажись, опыт работы с людьми, — заговорила наконец Муравьева, и две симметричных скорбных морщинки опять прорезались в уголках ее губ. — Вижу: кому — кнут, кому — пряник. Ты помнишь, Славик, какая ситуация тогда сложилась. Без оптимальных показателей мы бы на ведущие позиции не вышли. Ты помнишь, я сознательно предоставила инициативу Хухрию. Мне и в голову не приходило, что он использует ее таким подлым способом. Все можно простить: неумение, лень, разгильдяйство… Но лезть в карман к государству, к народу! Да нас же в нищих превратят эти бандюги! Наш дом, который строили, во всем себе отказывая, по бревнышкам растащат!

Такая уж тогда сложилась ситуация. Без оптимальных показателей они бы на ведущие позиции не вышли. И не пошло бы министерство навстречу планам Муравьевой.

Он вдруг подумал, что всему виною эти планы. Подумал глупо.

— Но самое ужасное, — сказала Муравьева, — отвратительное: одной рукой грабят, другой крестятся. Заметил, Славик, эту привычку за Хухрием? Шутовство, кривлянье или черт знает что, — брезгливо поморщилась она. — На рабочих собраниях бьет себя в грудь: патриот, борец за пятилетку! Вслух — гимны, втихаря — расчеты, как бы сжульничать. Вслух — все для общества, втихаря — все для себя. И глазом не моргнет, провозглашая лозунги! Это въелось уже в кожу, приросло. Как отдирать? Хирургов мобилизовывать? Или психиатров? Давай, Славик, аварийно — в заготовительный, бегом, — сказала Муравьева без передышки. — Чтобы резали пластик только по шаблону. С отходами прямо бедствие. Проследи.

Он понимающе кивнул: да, да, конечно, бедствие, процентов десять пластика идет в отходы, а резчики перекрывают нормы, хапают премиальные. Да, да, конечно, надо проследить, проконтролировать, но горячились, спорили, потом немного поостыли, а точку не поставили, пожалуй? Он лишь кивнул, как истый служака, и тотчас же вскочил, побежал прослеживать и контролировать, Нашлись бы контролеры без него, но коль уж Муравьева поручила…

Остаток дня он был в лихорадочном раздумье: не принял вызова, сплоховал, смалодушничал, запутался; нет, выстоял, не проболтался, одержал победу, — но что-то не слыхать было литавр, фанфары не трубили.

До самого позднего часа он выискивал себе работу на комбинате — лишь бы не домой.

А Таня встретила его совсем не так, как ожидал.

— Мы идем в кино! — сообщила она повелительно, по обыкновению, и озорно к тому же. — Я взяла билеты.

24

Павел писал из своей Дружбы редко, и ни жена, ни мать никак не могли представить себе его тамошнюю жизнь. Доволен ли, забившись в такую глушь? Ощутимы ли перемены, на которые надеялся?

Решили: доволен и перемены ощутимы. А что? Спокойней на душе.

— Пусть ему будет там хорошо! — сказала невестка свекрови.

Она сказала это прочувствованно, то есть так, как до сих пор со свекровью не говорила. К удивлению обеих, отъезд Павла сблизил их.

Повлияло, однако, еще и такое: у Олега появилась девочка, одноклассница, школьный роман, Ромео и Джульетта, — красиво на сцене, но в жизни преждевременно, как выразилась свекровь. Пожалуй. Все это раннее к добру не приводит — невестка исходила из собственного опыта. Им обеим Джульетта активно не нравилась, хотя обе были не настолько глупы, чтобы поднимать этот больной вопрос на принципиальную высоту. Когда агрессор вторгается в пределы суверенного государства, внутренней междоусобице приходит конец и национальные силы объединяются под общим флагом. Джульетта была агрессивна, не по годам искусна в обольщении таких дурачков, как Олег, и обе стороны, сплотившиеся для самообороны, наедине друг с другом оттачивали свое оружие.

Первая любовь священна — истина, не требующая доказательств, но с оговоркой: в сфере художественной гиперболизации. В жизни либо забывается, либо вспоминается с неловкостью и, если любовь плотская, даже с отвращением. Она, Муравьева, брала на себя смелость это утверждать. Впрочем, добавила бы она, так бывает во всякой любви: мило, необходимо, но не стабильно, не вечно. Вечное, святое — дети. Или это наивность женщины, переступившей некий возрастной рубеж и в чем-то разочаровавшейся?

Может, и так. Во всяком случае, прежде она об этом не задумывалась — даже тогда, когда уже охладела к Павлу и он к ней охладел. Нужно было ему исчезнуть, чтобы нечто, видимо, глубинное в ней всплыло на поверхность.

С Павлом поженились — как с обрыва в воду, очертя голову, упиваясь своей удалью, а разладилось у них, должно быть, именно потому, что в их страстях бывали крайности, излишества и со временем Павел превратился в единственного свидетеля этих излишеств. «Нужно жить постно, соблюдать диету, — думала она, — либо, если уж дана воля разгулу, избавляться от свидетелей. В жизни смена действующих лиц необходима, чтобы не изводил гнет вечной подотчетности».

Несколько лет назад, еще не разжалованная, в прежней должности, она познакомилась с интересным мужчиной, главным конструктором крупного уральского завода. Был такой же завод в городе, того же профиля — соревновались. Приехала делегация оттуда, и с неделю ей, Муравьевой, пришлось возить делегатов по городу, показывать достопримечательности и представительствовать на различных собраниях.

Этого конструктора она приметила сразу, еще на вокзале, когда встречали гостей, и он приметил ее среди встречающих. Какой бы ни был мужчина артист, а всегда различишь, где у него любезность, где эмоции; где он брешет, рассыпая комплименты, а где, не