Мера пресечения - Владимир Анатольевич Добровольский

Уже нарядившаяся, с сумкой через плечо, с зонтом в руке, Таня торопливо проговорила:

— Хороший фильм, честно. Комедия. Все хвалят. А дождя, между прочим, нет. Пошли.

Дождь, между прочим, побрызгивал, но идти было недалеко, он взял Таню под руку, потому что шли под зонтом. Лучше бы ему не идти, выдержать характер, но не злиться. Он почему-то злился, хотя уже простил, пожалуй, Тане ее кощунственную фразу, а больше ни в чем не провинилась она перед ним; виноват был он — во всем.

— Не злись, — сказала она: сразу заметила. — Мы вчера запсиховали, утром тоже, это нельзя сейчас, слишком большая роскошь, посмотрим комедию, авось перестроимся.

— Смех разбирает! — сказал он мрачно. — Меня судят, а я иду в кино. Чем не комедия?

С царственным спокойствием Таня возразила:

— Судят не тебя.

А на кого пенять? Сам же внушил ей это, чтобы не нервничала зря, когда была еще надежда, что все образуется. За это время он порядочно напортил себе в суде. Но лучше так, чем класть пятно на тех, кто этого не заслуживает.

— По-твоему, и суд — комедия? — рассердился он. — А я сижу там для смеха?

— Зачем ты там сидишь, не знаю, — с тем же царственным спокойствием сказала Таня. — Я знаю, что по фальшивым ведомостям за подставных лиц ты деньги не получал, и Хухрий с тобой не делился, и заниженные расценки по труду, которые против тебя выдвигают, на заработок твой не влияли.

Она говорила бойко, заученно — видать, не раз выставляла перед кем-то эти доводы или твердила сама себе. Да и у него ответ был готов.

— Можно не класть в карман ни копейки, но способствовать, чтобы клали другие.

— Способствуют намеренно, — сказала Таня. — Ты не способствовал, тебя обманывали, ты делал не нарочно, это не преступление.

— А что?

— Слабость, легковерие, халатность, — бойко перечислила Таня. — Пускай дают тебе взыскание, как твоему профоргу. И не больше!

— Почитай Уголовный кодекс, — сказал он, — Если не читала.

Они прошли еще немного, а дождь припустил, и под этим зонтом, одним на двоих, им пришлось притиснуться друг к другу, чтобы не промокнуть. Он почувствовал неловкость, словно с чужой женщиной, не близкой ему, и подумал, что, не заболей он тогда и не будь теперь в долгу у Тани, не стыдился бы этой неловкости и, следовательно, только долг и связывает его с Таней.

— Уголовный кодекс пускай читают юристы, — сказала она презрительно. — У меня кодекс свой.

Кощунственная фраза — не из этого ли кодекса? Фальшивой назвать ту, которая за правду платила нервами, сердцем? Которая тронула его нынче своим великодушием? Да, он был слаб, легковерен — очень уж поспешил простить Тане то, чего нельзя прощать.

— Твой кодекс, — сказал он, — меня не вдохновляет.

Они привыкли ходить под руку, всегда приноравливались друг к другу, а теперь он никак не мог подладиться под Танин шаг, и шли как бы врозь.

— А что тебя вдохновляет? — Она приподняла зонт, посмотрела на уличные часы. — Мы, кажется, опаздываем… Ты в этом комбинате не со вчера. Но до вчерашнего дня о моем кодексе… или нашем, так будет точнее, ты не задумывался. Несколько лет, и вдруг — один день! Конечно, может быть и так, и все-таки мне странно.

— Мне тоже, — сказал он.

— И не пытаешься разобраться?

— Наверно, тут физическое явление. Брось камешек в воду — пойдут круги.

— Это я бросила?

— Будем считать, что нет, — сказал он. — Настало время яблоку упасть.

Уже в дверях кинотеатра Таня закрыла зонт, вошли, фойе пустовало, сеанс начался: опоздали-таки, — не стали в темноте пробираться по рядам, а сели наугад, где пришлось, она впереди, он позади.

— Тебе видно? — обернулась она к нему.

Теперь он злился, что они сидят не рядом.

— Ты бы еще подольше собиралась! — ответил он, будто опоздали из-за нее.

Теперь ему хотелось быть рядом с ней, потому что так бывало всегда и он не помнил случая, чтобы в кино сидели порознь, а эта неудача словно бы явилась дурным предзнаменованием, вещим знаком надвигающейся катастрофы.

Ему все было видно, напрасно Таня беспокоилась; показывали спортивную короткометражку: волейбольный мяч летал над сеткой, одна команда выигрывала, другая проигрывала, пришло время упасть яблоку, при счете девять — тринадцать тренер взял минутный перерыв, собрались в кружок, выслушивали наставления, сбивали темп, настраивались на победу, а он перерыва не брал, темпа не сбивал, на победу не настраивался — втолкнули в темный зал, дали передышку, минутный перерыв при счете девять — тринадцать, велели глядеть на экран — больше ничего не требовалось. Яблоко упало, пришло время — этот шедевр глубокомыслия разумней было бы придержать при себе. Правда обходится дорого, сказала Муравьева, а он смотрел на это проще, но просто было только на словах. Кто-то бросил камешек в воду, пошли круги, тренер похлопал каждого по плечу, судья свистнул, мяч завис над сеткой, удар-блок, удар-блок, — этому не было конца.

— Сними плащ, — обернулась Таня. — Жарко.

Он как раз собирался снять, да и плащ был мокроват, однако не снял, раз такое дело.

— Тихо! — сказал он и вспомнил Муравьеву; это она так говорила.

Но уже промелькнули титры хваленой кинокомедии, народ в зале оживился, артисты были известные, обожаемые, их имена встречали одобрительным гулом, а неизвестных, затесавшихся между ними, — с недоумением, как незваных гостей.

Таня опять обернулась, сказала шепотком, но торжествующе:

— А ты не хотел идти!

— А ты мешаешь людям, — ответил он.

Бросила камешек в воду она, и от ее камешка пошли круги по воде, а яблоко висело б еще и висело, пока идет суд, пока впереди неизвестность, пока решается главное в жизни. Какая еще нужна комедия? Человека судят, а он сидит не за решеткой, забавляется проделками обожаемых актеров.

В том доме, где происходило действие, барахлил лифт, застревал между этажами, и герой с героиней, не знакомые до этого момента, застрявшие в лифте, познакомились таким образом, понравились друг другу, влюбились друг в друга, поссорились, помирились, спели грустную песенку, спели веселую, а лифтерша в этот момент пекла блины, ревновала мужа и готовилась к экзамену по технике безопасности. Это было комично — влюбиться в лифте, но еще комичнее было на институтском собрании бог знает когда, сто лет назад, и все эти годы молчать, таиться, не двигаться ни вперед, ни назад, как будто жизнь остановилась, лифт застрял между этажами.

В зале стало душно от дружного хохота — так ему, Частухину, показалось. Он тронул Таню за плечо:

— Я пойду.

Она обернулась:

— Я, пожалуй, тоже.

Никто не уходил, ни один дурак, а они