Мера пресечения - Владимир Анатольевич Добровольский

опамятовавшись, подверг насмешке вспыхнувшую тягу к молодости: давно уж выросла стена между ней, тридцатисемилетней, и этими ребятами. Сквозь ту стеклянную стену, особой выделки, волшебной, ей было видно их и слышно, что говорят, а им не видно ее и не слышно. Она для них была как призрак, как отец, погибший в сорок втором. Как инопланетянка, скроенная из другого материала, физические свойства которого не поддаются восприятию землян. А ведь, казалось бы, совсем недавно могла свободно подойти к любому, поболтать о чем-нибудь, дать повод для ухаживаний, для флирта, для близости. Да ей стоило улыбнуться, повести бровью, и любой побежал бы за ней. Но, черт возьми, не это было нужно ей от них, а равенство в правах: просто спросить конспект институтских лекций либо трешку до стипендии, но чтоб не приняли ее за сумасшедшую, нездешнюю, с другой планеты, а признали своей. Вот было бы счастье. «Такого права нет уже, — подумала она, — и никогда не будет». И стало бессмыслицей все то, зачем примчалась в этот заштатный Речинск: командировка, деловая беседа, стратегия и тактика, Георгий Емельянович Рудич.

В своей стратегии она первоначально делала ставку на Хухрия, но вскоре образумилась: ему лошадками да преферансом пробавляться — мелок! «В мои года, Антонина Степановна, — признался однажды Хухрий, — стратегию поднять уже тяжеловато. Начнешь с головы потрошить, а до хвоста не доберешься. Хотя бы тактику осилить». «Тактика — копейки, — подумала она, — стратегия — тысячи». За этой стратегией гонялась она повсюду, исколесила полреспублики, виделась с людьми, прощупывала почву, прикидывала, кто на чем способен специализироваться, выискивала себе достойного партнера — не только тактика, но и стратега — и наконец остановилась на Речинске.

Разумеется, это была лишь прикидка.

В прежние свои приезды встретиться с Рудичем ей не пришлось, да она и не стремилась к этому — ее интересовали экономика, технология, резервы производства, и достаточно было санкции замдиректора, чтобы самой побродить по цехам, полистать отчетность.

Рудича она оставила напоследок, когда уж прояснилась общая картина.

Но получилось так, что утренние мимолетности зарядили ее отрицательно, а не положительно. Был даже толчок капитулянтский: не отказаться ли от этой своей стратегии? Голос рассудка заговорил. Или страха? Вот уж не предполагала в себе таких резервов трусости! Риск? Разумеется. Колоссальный. Но без риска ничего не делается — жизнь замирает на нуле, люди сохнут на корню, безропотно склоняют головы перед слепыми случайностями, бросают детей на произвол судьбы, мирятся с несправедливостью, со служебными каверзами и так далее.

Несправедливость, вот! Это соображение несколько подняло ее моральный тонус, когда она входила в кабинет Рудича.

Познакомились, обменялись дружеским рукопожатием, сели в глубокие мягкие кресла поодаль письменного стола. Кабинет был обставлен со вкусом, без излишних претензий. «А я никак не соберусь, — подумала она, — мелочусь, экономлю, жду, что начальство прослезится, глядя на мою бедность».

— Вот вы, оказывается, какая!, — удивился Рудич, протягивая ей сигареты.

— Какая? — рассеянно и ничуть не игриво спросила она.

Он уклонился от прямого ответа:

— Не такой вас представлял.

Закурили.

Рудич был немолод, мужик под шестьдесят, изрядно лысоват, худощав, приветлив, симпатичен, с приятной открытой улыбкой. У пожилых улыбка обычно морщинистая, а у него, подметила она, лучистая. Улыбались глаза. Стало быть, так: он рад знакомству, и она рада, и этот обмен любезностями продолжался ровно столько, сколько полагалось по неписаному этикету. Но и потом не торопились перейти к официальной части.

Она похвалила сигареты, осведомилась, есть ли такие в продаже. «У нас нет, — сказала она, — даже по самому высокому блату». Он сказал, что для нее будут, и не по блату, а по дружбе: у него в Речинске полно друзей, он родом из Речинска. «Это неплохо, — подумала она, — это плюс к тем сведениям, которые уже имеются». Но — услуга за услугу. Марочный коньяк, например. Этого-то в Речинске нет наверняка.

— Навалом! — лучисто улыбнулся Рудич. — Спасибо. — У него было узкое интеллигентное лицо. — От коньяка отвык. Да и прежде не увлекался. Коньяк накладен, а я пью много и часто, — признался он с простодушной прямотой, которую она редко встречала у пьяниц. — Финансовая дисциплина — мой повседневный девиз. — По нему не видно было, что много пьет. — Семья!

— Да, семья! — подхватила она этот заигранный мотивчик. — У меня то же самое.

«Хорошо, что он пьет, — подумала она, — и хорошо, что семьянин, и девизу этому повседневному найдется место в досье».

— А как у вас с книгами? — озабоченно спросил Рудич. — У нас книготорг дохлый, на черном рынке бывать избегаю, а книголюб! У меня библиотека богатая, но все хочется еще, болельщик страшный! Вот это, если попадется, буду очень обязан, или через букинистов… Читаю! — сказал он с гордостью. — Не только собираю. Читаю все подряд. Теперь мода, но я не модник, это у меня давно.

Судя по костюму, по галстуку, по обстановке кабинета, Рудич прибеднялся.

Она пообещала ему свое содействие, если, конечно, представится возможность и некоторые, в прошлом расположенные к ней, торговые деятели не отвернутся от нее.

Этим она намекала на превратности судьбы. Рудич промолчал.

— Вы, кажется, когда-то работали в наших краях? — спросила она, словно бы припоминая что-то давнее, но не доверяясь своей памяти.

Об этом, давнем, Рудич говорить не пожелал.

— Где ни бываешь, а тянет на родину, — лучистой улыбкой извинился он за такую душевную слабость. — Речинск я ни на какой индустриальный центр не променяю. Вы пожалуйте к нам летом: пляж, купанье, вишен завались, сюда машинами стекаются со всего Союза.

Она сказала, что непременно приедет летом за вишнями; ей только вишен этих не хватало.

— Я здесь не первый раз, — сказала она. — Разве вам не докладывали?

— Ну как же…

Рудич держался настороже, ни о чем не спрашивал.

— Зачем я здесь, вы, разумеется, знаете?

Он знал, конечно, но не сказал, что знает, развел руками; жест был неопределенный, позиция выжидательная.

— И не догадываетесь?

— И не догадываюсь, — снова лучисто улыбнулся Рудич.

Когда касалось выпивки и прочего, несущественного, был открыт, а чуть коснулось дела, замкнулся. Она опять подумала, что это недурно. Для нее. Это компаньон.

— Я буду вас агитировать, — сказала она. — За производственное объединение.

Ну, раз уж не догадывался, естественно было ему сперва показать, что неожиданностью приведен в замешательство, а затем удивиться простодушию, с каким собеседница ставит его на уровень влиятельных лиц, способных склонить чашу весов в ту или иную сторону.

Он все это исполнил, как она предполагала, и еще добавил потупясь, словно бы стесняясь вслух произносить такие азбучные истины:

— Не мы с вами решаем.

— Разумеется, — сказала она. — Но наше мнение все-таки что-то значит.

Рудич опять промолчал, однако