Мера пресечения - Владимир Анатольевич Добровольский

вышли. Дохнуло прохладой, дождя уже не было, только капало с деревьев, листва обвисла, голубела в свете фонарей, и то ли фонари дымились, то ли туман поднимался над сквером.

— Они переигрывают, — сказала Таня про артистов.

А он сказал, что нужно без дураков отлаживать технику, а не потешаться над лифтершами, которые все равно в этой технике ни фига не смыслят.

Таня усмехнулась.

Шли под дождем в кино, опаздывали, но, кажется, не очень-то спешили, а возвращаясь, торопились, хотя славно было после дождя — пройтись бы потихоньку. Шли быстрым шагом, будто подгоняло что-то или какая-то приятность ждала их дома.

Конечно же не стоило спешить.

— Допустим, все закончится благополучно, — предположила Таня. — Ты останешься на комбинате?

Об этом он не думал и загадывать не собирался.

— Благополучно не закончится, — сказал он.

Сумка у Тани была на длинном ремне, ремень соскальзывал с плеча, и, словно бы досадуя, придерживая сумку, натягивая ремень на плечо, Таня сказала погромче:

— Я говорю: допустим!

— Ты говоришь о комбинате или о Муравьевой? — спросил он.

— О комбинате, где директором Муравьева.

— От этого не убежишь, — сказал он подчеркнуто, как несколько раньше о яблоке, которому настало время упасть.

Таня спросила, и тоже подчеркнуто:

— А она об этом знает?

— Ничего она не знает! — ответил он раздраженно.

— Боишься сказать?

Это было как в мальчишеском разговоре, когда один подначивает другого.

— Не умею.

— Разучился?

— А ты научи, — отплатил он грубостью за колкость. — Сформулируй.

Шли быстрым шагом, переговаривались тоже в быстром темпе.

— Да вот же — свеженький примерчик. — Таня взмахнула рукой, будто примерчик этот был перед ними. — Те, застрявшие в лифте.

— Смеяться нужно было там, — взмахнул рукой и он. — Тут запоздалый смех.

Она добавила:

— Сквозь слезы.

Вот этого, слез ее, сколько прожили вместе, он ни разу не видел; даже в самые трудные дни, когда его списали в доходяги, она при нем держалась стойко. Долг! Снова накатилось. А смех сквозь слезы? Это произнесено было с усмешкой; никто покамест не доходил, не умирал.

В их доме лифта не было, без приключений, молча поднялись на свой этаж, Таня сняла сумку с плеча, достала ключ и долго отпирала дверь.

— Чертов замок! — так и не смогла.

— Давай-ка я, — он чуть оттеснил ее от двери, взял ключ и тоже повозился: замок был неисправен, уже недели две мучились с ним.

— По-твоему, чинить уже нет смысла? — со злым намеком спросила Таня, когда он отпер.

У него была затяжная полоса домашнего бездействия — ленился взяться за такой пустяк.

— По-моему, тебе виднее, — ответил он.

Она открыла дверцу шкафа, переодевалась там, за дверцей, откликнулась оттуда, вроде бы обнадежила:

— Будем перестраиваться!

Он как сел на диван, так и сидел, не вставал, не двигался, а она сновала по комнате, собирала всякую одежку, разбросанную с утра, вешала ее в шкаф, рассовывала по ящикам, укладывала в портфель на завтра школьные тетрадки, говорила между делом:

— Надо перестраиваться! Мало ли что, нельзя, понимаешь ли, пускать на самотек, мы же взрослые люди, сознательные, это так не решается, я тоже хороша, полезла в бутылку, а это не годится, ни к чему не придем, натворим только глупостей, ты подожди, и, если это не твое воображение, я перестроюсь, перемучаюсь, запрезираю, возненавижу, разлюблю, и будет легче. Ты подожди немного, дай мне разлюбить. И все! И на том закончим.

Подушку притащила, одеяло; какая чушь! Но промолчал.

— Да встань же! — приказала она. — Я постелю. А хочешь — там, я — здесь.

В кино сидели порознь — вещий знак; свыкаться надо было с этим; на том и закончили, не стали больше говорить ни о вчерашнем, ни о сегодняшнем, ни о завтрашнем.

26

Тогда, в те первые новогодние дни, в Речинске была чудесная зимняя погода, мягкая, что-то градусов пять, много снега, солнца и лыжников. Детвора гоняла на коньках по улицам, тротуары были сплошь исчерканы и ослепительно сверкали — риски на металле, а лыжни слегка лоснились.

Утром по приезде, когда дежурная местной гостиницы оформляла вселение, выяснился любопытный факт: Муравьев Степан Ильич, командир стрелковой роты, был известен этой дежурной в сорок втором году под Харьковом, где он погиб, а дежурная эта была там санинструктором и еще по прошлым приездам запомнила Антонину Степановну, подумывала, не отец ли. Так или не так, но данные сходились: сорок второй год, Харьковское направление, имя, отчество и фамилия, звание и должность. Это послужило поводом для взаимных душевных излияний, причем, настроившись на заданную волну, дочь, право же, впервые в жизни отзывалась об отце с такой сердечной теплотой и преданностью.

Что значит настроиться!

Отца она не знала: ей год был, когда пришло извещение — похоронка; вернее сказать, не было ни похоронки, ни войны, ни отца; она ребенком помнила себя смутно, а то, что мать рассказывала, было сказкой, легендой, книжной историей — не более. Она ребенком не любила слушать чужие рассказы — сама сочиняла их, и взрослым это нравилось. Взрослые говорили, что, когда она вырастет, будет знаменитым сочинителем, но это, к сожалению, не оправдалось. Настроившись на волну, заданную гостиничной служащей, дамой чувствительной, доживающей свой век и потому, по-видимому, падкой на легенды, она как бы перенеслась в давнюю пору детского сочинительства. «Время сильных нуждается в летописях, — подумала она, — время слабых — в легендах». Однако пора было браться за дело.

Она приняла ванну в номере, причесалась, оделась соответственно официальной форме предстоящего делового визита и вышла из гостиницы.

К вопросу об отце.

За три десятка лет не поднимала этот вопрос, но редкий случай натолкнул.

Да не было у нее отца, и что такое отец, она, по совести, вообще не представляла себе. То, чего нет, держать в сердце нельзя, это будет фантом, призрачная вера, языческое поклонение идолу. Отца у нее не было, и она никогда не сожалела об этом. Теперь ей подумалось, что, будь у нее отец, она жила бы не так, как жила: зависимей, скованней, ограниченней, — какой-то посторонний человек, сварливый квартирант, придирчивый надзиратель вошел бы в их семью, потребовал бы подчинения, завел бы свои порядки. Кошмар!

Что значит настроиться! Ей вдруг взгрустнулось, будто в самом деле кто-то посторонний грозился помешать ей жить, как хочется, как намерена.

Затем грусть эта сказалась иначе.

По улицам славного Речинска навстречу приезжей женщине, молодой, заметьте, и красивой, шли ребята на стадион — в спортивных костюмах, шумно, с шуточками, все ладные, стройные парни и все красивые, потому что молодые. По-свойски, по-товарищески потянуло к ним. Но это был мгновенный импульс, забывчивость ума, который тотчас же,