Мера пресечения - Владимир Анатольевич Добровольский

подавая виду, сходит с ума. Она это умела различать. Он сразу влип в нее, и она — в него; кто раньше, трудно сказать, но это передается — биотоки! Всю неделю они держались, да и условий не было: насыщенная программа у гостей, запарка у хозяев, а остаться — хотя бы на денек — он не мог. Но прощались уже в открытую, зная, что никуда им друг от друга не деться. Это было в июне, а в сентябре съехались на юге и провели там чудесный месяцок.

Потом оборвалось. Ну, положим, она была не из тех, которые в разлуке томятся, да и томиться-то было недосуг, но все же что-то трепетное должно было сохраниться. Года через два он позвонил ей из аэропорта с явным намеком на свою готовность прервать командировочный полет, если это не вызовет у нее возражений. В аэропортовской гостинице было легко с номерами, и, стало быть, он ничем ее не затруднял. Она ответила ему темпераментно-нежной тирадой — а это умела, — но тут же с драматическим отчаянием объяснила невозможность свидания, сославшись на вирусный грипп, якобы сваливший ее с ног. Это не было голосом благоразумия или совести — недоставало еще стать ханжой-моралисткой! Она все помнила — тот чудесный сентябрь на юге, но ей противно было об этом вспоминать. Она тогда впервые подумала, что счастлив тот, кому удается прожить без свидетелей. А кому ж это может удаться?

В письмах своих — писульках, цидулках — Павел на судьбу не жаловался, но и доходами не хвастал — было бы чем, похвастал бы. Зато проскальзывало: расходы побольше доходов. Квартиру дали, а обставлять-то надо самому. Так что, извинялся он, в стадии бытовых недоделок некую толику подбросить на детей пока нереально. В будущем, писал он, семейный пай за ним. Да кто с него требовал? Она ответила ему: брось, мол, эти штучки. Но когда он попросил взаймы тысячу рублей на какую-то моторную лодку, это возмутило. Есть вещи, которые имеют ту же ценность, однако не ржавеют, — их-то и следует приобретать. В старину говаривали: на черный день. Этого у нее не предвиделось; по крайней мере, голова на сей счет не болела. Но у детей все могло быть: маршрут длинный, к поезду — очередь, желающих — тьма. В этом поезде, битком набитом, она была с билетом; пересадили, правда, из вагона в вагон, но не беда; еще пересадят — все равно билет есть, не высадят. А дети пока безбилетные, им на черный день — надо!

Прежде она была транжирка, денег не считала, Павел-то и знал ее такой — игрушка понадобилась, моторка! А иной не знал, не знал, что стала расчетлива после его отъезда, и началось это с того летнего вечера, когда примчалась на дачу, огорчилась, что Милочка спит, и вышла покурить за ворота.

Ей тогда сделалось больно за детей: уверила себя, что им недодано чего-то и без ее материнской подмоги не возьмут своего, — они в отца, а на него надежды никакой, он их не обеспечит, это она обязана сделать, ее долг.

Она тогда подумала о компенсации, еще не представляя себе, чем компенсирует то, что недодано детям.

Эту тысячу, которую Павел просил, она, издавна лелеявшая в себе свою щедрость, все же послала. «Пусть ему будет хорошо!» — сказала она свекрови, но того не сказала, что подумала. Все-таки он женился на ней по расчету, был нищий студентик, а она баба с положением, с приработком к стипендии, с дальнейшими перспективами и подкармливала его, вывела как-никак в люди. Было у него, конечно, кое-что кроме расчета и, конечно, стояло на первом плане, но и расчет был, не надо глаза закрывать.

Сегодня моторная лодка; завтра что еще приспичит? Благо там, куда ни кинь, — тайга, на автомобиле не разъездишься. Нахал. Подайте ему — ни много ни мало — тысячу, преподнесите на блюдечке, раздобудьте где хотите, продайте шубу, магнитолу, залезьте в чужой карман, взломайте сейф, ограбьте кассу, а между прочим, как раз этой тысячи не хватало, чтобы утешить душу: по случаю предложили набор старинного столового серебра, и больно было упускать, и с кредиторами беда: у всех уже заведены счета на Муравьеву.

За год оказалась кругом в долгах, как тот игрок, которому и ставить на кон больше нечего, — хоть пулю в лоб.

Увлеклась серебром, загорелось собирать; связалась с коллекционерами, знатоками, окунулась в их стихию и за год понатаскала в дом порядочно, а это ж такая зараза, что не оторвешься, — похлеще преферанса, четырежды азартная игра: пронюхать, раскопать, ухватить, сохранить.

Роковым был первый шаг: тот антикварный кубок, который приглянулся ей в комиссионном магазине; оттуда все пошло.

Вот и сегодня ей позвонили домой — в поздний час; пускай, сказали, ловит такси, немедленно явится, есть раритет, и просят за него по-божески; охотники, конечно, сыщутся, но первое слово, как всегда, за ней, за Муравьевой; из уважения, сказали, ее коллекция немыслима без этой уникальной вещи.

Была в долгах, и сбережений — никаких, но все же вызвала такси, помчалась — из уважения. Из интереса.

Какой же, впрочем, интерес без денег! Одно только расстройство.

Ей показали эту вещь, и она ахнула — забыла о деньгах, о кредиторах, о столовом серебре, которым не пришлось потешить душу из-за паршивенькой тысчонки.

— Я это возьму. — Она будто впала в транс.

— Возьмете или берете? — спросили у нее.

Она тоскливо пошутила:

— В рассрочку.

Не так уж, видно, много отыскалось охотников на это чудо или, проще сказать, цена кусалась: владелец был согласен ждать. А ждать-то сколько? Ну, сколько ей, Муравьевой, потребуется.

Она, признаться, не решалась даже заикнуться о цене.

Но все-таки…

Когда ей объявили цену, она вторично ахнула: по-божески? да вы в своем уме?

По-божески, заверили ее, а лет через пяток — десяток вещица будет стоить вдвое больше — так сказали.

Она всю ночь не спала, не могла уснуть, но — утро вечера мудренее! — скрутила себя, сожгла воздушный замок: на этакие замки зариться — безумие.

Перед Новым годом, когда цивилизованное человечество принимается ликовать по поводу того, что жизнь укоротилась еще на год, и по-дикарски ритуально поздравлять с этим друг друга, она, разумеется, не отстала от цивилизации, обзавелась новогодними открытками, отыскала давний список лиц, коих надлежало осчастливить стереотипным приветствием, и вдруг надумала под этой маркой выложить Павлу все, что накопилось в ней. Концовка должна была быть такая. Оба на эскалаторе в метро. Один едет вверх, другой вниз. Встретились взглядами, улыбнулись, что-то сказали, но эскалатора не остановишь. Так и разъехались: один — вверх, другой — вниз.

«Это жизнь», — подумала она, однако ничего похожего не написала, только: «С Новым годом,