Мера пресечения - Владимир Анатольевич Добровольский

же самое, нависшее над ним с начала этого судилища: изобличен, разоблачен, недалеко уж до возмездия, а вот, глядите-ка, возносится! У Тани было на уме все то, что и у других, — он этого стерпеть не мог.

— Между прочим, — сказал он, — та, которую ты, совершенно не зная, порочишь, никогда бы так не спросила.

Посуды было немного — стакан, тарелка, чашка, а он к еде не притрагивался, и Таня убирать со стола не стала, взглянула на ручные часики.

— Ого! Когда поешь, помой посуду. — Она открутила кран над раковиной, подставила палец под струю, проверила, идет ли горячая вода. — Идет, — кивнула. — Я буду поздно. У меня педсовет.

Он, слава богу, был не глух, а вот она изображала из себя глухую.

— Таня! — окликнул он ее. — Не играй в театр. Ты не актриса.

Она пошла за своим портфелем, вернулась, сказала строго:

— Я учительница. Там — дети. Я должна быть в форме. Дети это чувствуют. Если буду не в форме, день, считай, потерян. Ты не хочешь терять дней на своей работе, я тоже не хочу.

Лицо у нее было строгое, и строгость ровная, без единой зазубринки, и лишь тогда эта ровность нарушилась, когда помянута была его работа.

— Оставь в покое работу, — сказал он. — Можешь презирать меня, кого угодно, директора, бухгалтера, вахтера — работу не трогай.

Еще был брошен взгляд на часики, затем раскрыт портфель: все ли на месте, не забыто ли что; и уже в прихожей, у двери, в минутном раздумье, брать ли зонт, она, исполненная ровной строгости, сказала:

— Чрезмерная любовь к работе.

— Это плохо?

— Чрезмерная! — повторила она и сняла-таки с вешалки зонт. — И только ли к работе?

— Не только, — сказал он.

Зонт был надежный, недавно купленный, но Таня все же проверила, не будет ли осечки.

— Я думаю, нам надо сделать следующим образом, — сказала она так же ровно, как прежде. — Возможно, найдутся охотники на нашу квартиру взамен двух комнат. Детей у нас нет, это просто.

Она, конечно, говорила в сердцах, хотя не видно было по ней, но он так не умел, вскипел мгновенно, выкрикнул:

— Если просто, давай! К чертям собачьим!

— Ты не сердись. — Она отворила дверь, но задержалась, не ушла. — Это, допустим, не просто. И очень даже не просто. А что же делать? Я атеистка, твоя икона мне ни к чему. Молись! Антирелигиозная пропаганда тут не проходит. Молись, становись на колени, считай, что все по-честному, без обмана, — сказала она и захлопнула за собой дверь.

Он постоял в прихожей, словно бы дожидаясь чего-то: а вдруг вернется? А вдруг, вернувшись, добавит что-нибудь, изменит, возьмет свои слова назад? Он, кажется, не хотел этого, опасался. Он, кажется, отгонял от себя привязавшийся мотивчик, пошлую песенку — бывает такое.

Это Муравьева в ту весну, когда он уже проработал на комбинате некоторое время и решил уходить, открылась зачем-то ему в своих семейных неурядицах. «Что-то новенькое? — прищурившись, спросила она. — Нет, старенькое! Очень старенькое! Тем не менее это факт!» — «Простите, пожалуйста, — извинился он. — Я не знал». — «Ну что вы! — сказала она. — Раз уж я говорю об этом, значит, не болит. Так ведь?»

Может, и у него с Таней уже не болело?

17

Перед отъездом в Дружбу Павел целую неделю мотался по своим делам, оформлял документы, собирал характеристики, а детей дома не было: Олег — в лагере, Милочка — на даче. Дачу снимали второй сезон подряд — полтора часа электричкой, лагерь — подальше, в трехстах километрах от города, и Павел съездил туда и на дачу — простился.

Бросить комбинат Муравьева, разумеется, не могла: Частухин еще не освоился, месяц всего как в должности, — и с Павлом к детям не поехала.

А улетал он в субботу.

Провожающих собралось порядочно, человек двадцать, — преимущественно мужики, сослуживцы Павла, коллеги, товарищи по летним странствиям, а из женщин — больничные сестры, две врачихи — с цветами, дамочка — чья-то жена и еще — сверх программы — какой-то благодарный пациент, но главным образом шашист, как выяснилось позже. Провожали шумно, с шуточками, с шалостями, с шампанским в буфете аэропорта, с разными приятными Павлу тостами, и говорили, что его отъезд — большая потеря для клиники, для города, желали дальнейших трудовых успехов и счастья в личной жизни. Павел блаженствовал, расплатился за всех — за весь кагал, так и сказал буфетчице, и всем кагалом вышли к посадочной площадке, рассортировались по скамеечкам, позанимали самые удобные — в тени под кленами. День был погожий, дремотный, тихий, но это там, за аэровокзалом, а тут гремело, ревело, завывало, скрежетало и резким горячим ветром, несущимся с летного поля, секло щеки.

— Ну как тебе моя свита? — похоже что самодовольно спросил Павел и сам себе ответил, зажмурившись от удовольствия: — Мировые ребята!

По правде говоря, она не ожидала, что будет столько народу, настроилась на интим, на тягостное прощание, но так ей было даже лучше. С людьми, любыми, в любом обществе она была всегда непринужденна — срабатывали навыки, а кроме того, ей доставляло радость быть на людях — чуть не подумала: пользоваться успехом.

Чуть не подумала, что это ради нее или в ее честь провозглашали пышные тосты за Павла. Ну, баба!

— Все это трогательно, — сказала она, — но у тебя непредвиденные расходы. На, возьми.

Она как чувствовала, что деньги пригодятся, запаслась.

— Спасибо, — скромно молвил Павел и взял не глядя, не считая, разумеется, как модный портной, уверенный в том, что такса всем известна и его не посмеют обидеть.

Сквозь рев самолетных турбин и пронзительный визг реактивных двигателей невозможно было ничего разобрать из того, что вещала вокзальная информаторша, однако прислушивались, томились, пожалуй: после взрыва эмоций, после шампанского всем, как видно, желательно было поскорее с этим кончить.

Им двоим, вероятно, тоже.

— Ну вот, Антонина, — впервые за много дней вздохнул Павел. — Наши с тобой пятнадцать лет… Как не было!

— Было, — сказала она. — Не раскисай.

Он сгорбился, поводил носком своей модной туфли по асфальту дорожки; тень клена лежала на ней, узорчатая и зыбкая; он как бы пытался очертить эту тень.

— Там, пишут, сейчас засилье комарья, — сказал он, словно о чем-то завлекательном для себя. — Какое-то нашествие.

— У тебя каждое лето с комарами, — сказала она.

Эти тени на асфальте то сдвигались в сторону, то гасли. Ему никак не удавалось очертить ни одну из них.

— С комарами, — подтвердил он и как бы повинился, — каждое лето. — И как бы в оправдание себе добавил: — Там, пишут, форель.

— Форель на Кавказе, — сказала она.

Он вскинул руки, воскликнул с кавказским акцентом:

— Вах, вах, генацвале! Ты