Пожар в коммуналке, или Обнажённая натура - Владислав Владимирович Артемов

Родионов прекрасно понимал и чувствовал это почти не выражаемое никакими словами и внешними знаками состояние своих знакомых и был благодарен им за искренность и неподдельность их удивления. И сам, не находя в себе ничего, достойного внимания, а уж тем более любви Ольги, мучился тем же неразрешимым вопросом — за что?

«А может быть, есть за что! — внушал сам себе. — Может быть, я сам не подозреваю, а есть во мне нечто…» — «Ничего в тебе нет! — опровергал его разумный и трезвый голос. — И счастье твое цыганское ненадежно и хрупко. Ты гнусный обманщик, самозванец, укравший чужое. О, ты известный вор! Но скоро ты будешь разоблачен! Скоро эта восторженная девочка, обманутая тобой, увидит все в настоящем свете…»

Он стал мнителен и тревожен.

Теряя легкость и понимая, что совершает ошибку, Родионов подступал к Ольге с глупым, надоедливым вопросом: «Ольга, только честно. Ты в самом деле любишь меня, или это все игра, мимолетное увлечение? — и добавлял, чувствуя, как все мертвеет внутри: — Если игра, то лучше нам сразу расстаться…»

Но она как-то умела проскользнуть между «да» и «нет».

Порой между ними возникали мелкие и досадные для Родионова размолвки. С грустью замечал он, насколько опасно и глубоко поражена она духом времени. Она была моложе его на каких-то пять лет, но казалось, что она из другого поколения, которое живет и думает уже по иным, по враждебным Павлу законам. И с этим трудно, почти невозможно было бороться, потому что дух времени она считала уже как бы своим собственным духом.

Как-то, проходя мимо рекламного щита, он обронил что-то ироничное и едкое по этому поводу, придравшись к лакированной пошлости рекламной фразы.

— Ну докажешь ты мне свою правоту и свою истину! — тотчас огрызнулась она. — Толку-то что? Только назлишь меня опять. Тебе этого нужно?

Видя, что Ольга закипает, что в глазах ее начинает прыгать злой зеленый огонек, поспешил втолкнуть ее в подвернувшуюся лавочку и в который раз с удивлением убедился в силе воздействия на ее бедную душу мишурного блеска мелочного товара. Лицо ее моментально успокоилось, она устремилась к прилавку, потянулась, как ребенок, к игрушкам, позабыв обо всем на свете.

Заколдованная царевна.

Всякая мерзкая лавчонка, всякий освещенный неоном уголок, набитый блестящими побрякушками, разноцветным тряпьем, стекляшками, брошками, флакончиками, помадами, браслетами, пуговицами, ремешками, куртками, ботинками — словом, всем тем никчемным сором, мимо которого Родионов обыкновенно проходил совершенно равнодушно, — на Ольгу производили гипнотическое действие. Она словно бы попадала в сказочный мир, бродила зачарованная и от всего отрешенная, не замечая нетерпеливо бьющего ногами Родионова, который томился и потел в духоте, выходил на воздух, бродил неподалеку, снова возвращался, а она все перебирала в руках пузатые полосатые коробочки, вчитывалась в этикетки, медленно переходя от прилавка к прилавку, от вешалки к вешалке. Но самое удивительное — она ни разу ничего не купила в этих лавочках! «Я все покупаю в настоящих магазинах». — «Тогда зачем же?» — «Так…»

А потом случилось то, что и должно было случиться.

В конце недели утром неожиданно позвонил Миша Ильюшин, двухметровый десантник, старый приятель Родионова.

— Старик, — сказал он. — Не могу долго говорить, машина ждет. Я на неделю уезжаю с товаром, пригляди за хатой. Ну загляни пару раз, проверь. Ключи у соседа. Старикан такой. Можешь бабешку привести, но без бардака. Будь здоров!

После этого разговора Родионов долго лежал на своем диване и сердце его волновалось.

Вечером позвонила Ольга.

— Если ты не возражаешь, — сказал ей Родионов равнодушным голосом, — то мы можем пойти в гости к интереснейшему старикану, осколку старого дворянского рода. Он живет в Перово, возле парка.

Она не возражала.

Родионов долго и тщательно готовился. Долго и тщательно терся мочалкой в ванной, причесывался, гладил рубашку, обильно оросил себя недавно приобретенным в фирменном магазине одеколоном. Внимательно исследовал свое лицо в зеркале. Оделся, снова повертелся так и эдак перед зеркалом, пытаясь заглянуть себе за спину, и, наконец, отправился на свидание.

Заглянул на кухню промочить пересохшее горло. Там друг против друга сидели Юра Батрак и профессорша Подомарева, беседовали за чаем.

— Вы, Юрий, не церемоньтесь. Берите, пожалуйста, сахарок, — угощала Подомарева.

— Да я не церемонюсь, — сдержанно отвечал Юра, не любивший вежливого обращения. — Просто я привык без сахара.

— Нет, нет, не церемоньтесь, пожалуйста, — настаивала профессорша. — Кто же пьет чай без сахара?

— Мне церемониться ни к чему, — терпеливо объяснял Батраков. — Зачем мне церемониться? Чай не водка, много не выпьешь, хоть с сахаром, хоть без сахара.

— А что же, водки разве можно больше выпить, чем чаю? — не поверила профессорша.

— Гораздо, — кратко ответил Юра, начиная уже раздражаться.

— Неужели?! — ужаснулась Подомарева. — Вы, должно быть, шутите.

— Я такими вещами не шучу! — сурово отрезал Батраков.

Подомарева замолчала и поникла головой, по-видимому, подсчитывая что-то в уме.

Родионов усмехнулся и вышел из кухни.

Логово

Они условились встретиться у памятника Пушкину.

Родионов ни разу еще не пришел на свидание первым, хотя являлся всегда заранее. Однажды нарочно пришел минут за двадцать до назначенного времени — и она уже поджидала его. «Не люблю подходить, не люблю, когда рассматривают меня в это время. Лучше самой наблюдать из засады». И действительно, всякий раз появлялась неожиданно, как из засады.

Родионов растерянно огляделся и, нигде ее не обнаружив, направился к скамеечке, где, тесно сдвинув головы и размахивая руками, одновременно кричали три пожилых человека в бараньих папахах, обращаясь друг к другу на непонятном наречии.

Ольга вышла из-за памятника Пушкина. На ней было короткое черное платье с белым кружевным воротничком.

Аварец, кумык и табасаранец (как определил их Родионов), ожесточенно спорившие на скамейке возле Родионова, онемели и раскрыв рты стали глядеть на Ольгу. Павел поднялся и шагнул к ней.

Откуда-то из-за гряды домов до него вдруг долетел дальний колокольный звон, неизвестно каким образом пробившийся сквозь плотный гул и рев автомобилей, скопившихся на Тверской.

— Ты сегодня особенная, — отметил он. — Ты похожа на гимназистку.

— Старикану должно понравиться.

— Еще бы! Был бы он только дома, — взглянув на часы, озабоченно сказал Родионов. — С ключами-то проблем нет, он всегда оставляет у соседа.

— Ах, был бы он дома! Мы придем, а его как раз дома-то и нет. В дворянское собрание уехал, так? — язвительно сказала Ольга.

— Ольга, как ты можешь такое говорить? — возмутился Павел, увлекая ее к стоящим у обочины машинам. — Он гулять может. По парку. Старикан, вообще-то, очень