Пожар в коммуналке, или Обнажённая натура - Владислав Владимирович Артемов

Родионов остался один, постоял в глубокой и рассеянной задумчивости над оскверненными водами реки и двинулся дальше. Он устал от мгновенных перемен настроений и чувств, которые происходили с ним в последнее время. Он вышел на длинную улицу, пеструю от солнца и листвы, от утренних резких теней.

Смешной толстячок с прыгающей самодовольной походкой обогнал его. Крикнуть бы ему сейчас: «Эй, парень, а тебе жена ведь изменяет!» — интересно, как бы он реагировал. Может быть, никак, принял бы за пьяную злую шутку. А потом все равно бы на жену стал поглядывать с недоверием. Человека легко растревожить.

Он зашел в гастроном, купил Лису молока.

«Театр раскрепощенного тела», — думал он, вступая в свой дворик и осторожно обходя покосившийся рельс. Взошел по ступенькам на крыльцо. «Вот здесь она тогда стояла, — отметил Родионов, — в тот самый первый раз». И вдруг, сам того не ожидая, опустился на колени и погладил ладонью холодные пыльные подмостки.

Вдали показался бегущий тяжкой рысью полковник, и Родионов поспешил спрятаться в доме.

Ему показалось, что он не был в своей комнате так долго, что она уже успела одичать, из нее выветрился жилой дух. Проворно соскочил с дивана Лис, стал ласково тереться и мяучить.

Родионов наполнил блюдечко и присел на диван, наблюдая, как кот лакает молоко. Вот и все, больше никаких срочных дел не предвиделось. Он был совершенно свободен, можно было валяться на диване два долгих выходных дня, можно было идти гулять, ехать за город… Можно было, в конце концов, пойти к Батраку и промотать, пропить это отпущенное ему пустое время. Проскакать его гигантскими пьяными прыжками. Но в пьянстве есть что-то свинское и отвратительное.

Павел вздохнул, взял полотенце и вышел из комнаты.

Войдя в ванную, скинул одежду, включил холодный душ. Потерся щекой о голое свое плечо и услышал тонкий мучительный запах. Его плечо еще пахло Ольгой.

«Боже мой, — подумал Павел, — Боже мой, до чего же я дошел. Как же мне жить с этим безумием?»

Душ шумел в его руке, а он не мог встать под него, потому что не смел смыть с себя этот запах. Теперь запах как бы улетучился и пропал, но Родионов знал, что нужно отвлечься, подождать, подышать обычным воздухом, а потом потереться снова щекой о плечо, и запах опять к нему вернется. Хоть на одну первую секунду, а вернется. И так можно повторять еще и еще.

Кто-то постучался в дверь ванной раздраженно и нетерпеливо. Родионов пошел отпирать.

— Кто? — крикнул он, взявшись рукой за задвижку.

— Я, кто же еще? — хрипло ответил из-за двери Юра Батраков.

Павел открыл.

— А ты думал, кто же? — сказал Юра, поддергивая сползающие спортивные штаны и шлепая огромными разбитыми босоножками. — Голову смочить надо. Шумит.

— Мало ли кто, — заметил Родионов. — Я тут однажды забыл запереться, слышу, Стрепетова визжит. Вошла и визжит, как будто это она голая, а не я.

— Стресс, — пояснил Юра, любивший умное газетное слово. — Пойдем, Паш, ко мне. Я чай заварил.

Через минуту они сидели в комнате Батракова, осторожно потягивая крепкий чай из стаканов. Родионов поглядывал за окно. К Юре солнце приходило во второй половине дня, поэтому в комнате стоял грустный сумрак. На другой стороне улицы ослепительно сияла белая стена башни-новостройки. От этого сияния комната казалась еще грустнее и беднее.

Еле слышно бормотало радио на столе. Юра молча уткнулся в старую газету, время от времени качал мокрой кудрявой головой и хмыкал от прочитанного, не обращая никакого внимания на гостя. Родионова это совершенно устраивало, разговаривать не было охоты. Юра читал, а Родионов оглядывал комнату, он давно здесь не был.

Как всякий пьющий одинокий человек, Батраков мало заботился об уюте. Единожды расставил как попало скудную мебель и больше не занимался никакими передвижениями и перестановками. Койка у стены и прислоненная к ней этажерка со стопкой книг. Обрезок ковра над койкой. Пара стульев. Одинокий плоский блин матраса в углу. Для друзей.

На матрасе, отвернувшись лицом к стене, как раз лежал «друг». Он был тих, лежал, не шевелясь и ни на что не реагируя, только время от времени дрыгалась его нога в сером шерстяном носке.

— Что в редакции? — поинтересовался Юра, не отрываясь от газеты.

— Рутина, — кратко ответил Родионов, покосившись на дернувшего ногой незнакомца.

— У-ва! — протестующе замычал человек на матрасе, и Родионов вздрогнул.

— Не обращай внимания, — успокоил Юра. — Он немой.

— Юра, — решился, наконец, Родионов. — Зачем ты тогда написал мне…

— Не связывайся, — насупившись и снова уткнувшись в газету, тотчас ответил Батраков. — Там, Паш, крутые дела. Он убьет тебя, если пронюхает. А пронюхает он точно.

Павел допил чай и ушел к себе. Предупреждение Батракова ничуть его не огорчило и не напугало. Он думал совсем об ином. О том, что обладает счастьем, от которого ныло сердце. Именно так.

О том, что теперь почти всякий их разговор с Ольгой неизменно заканчивался размолвкой и отчуждением. Родионову удавалось кое-как загладить, угасить зарождающуюся беспричинную ссору, и прощались они у старого тополя, словно ничего и не произошло.

Пока еще, как понимал Родионов, их взаимного влечения друг к другу хватало на то, чтобы преодолевать это непонятное, все чаще возникающее отчуждение. Но где-то там, в близком будущем, все дольше будут тянуться эти периоды взаимного отталкивания, все скупее будут копиться силы притяжения. А самое досадное, и Родионов это чуял — с каждым днем он будет все теснее льнуть к ней, а она будет стремиться отодвинуться от него подальше. Все дальше, все безнадежнее. А потом, потом… Какая разница — Адам ли ненадолго отошел от Евы, или она отлучилась от него, чтобы побродить в одиночку — но именно в тот самый миг к Еве подкрался коварный, льстивым змеи.

Все это он будет додумывать после, когда у него появится время. Бездна пустого, медленного, вялого времени, с которым неизвестно, что делать и куда его, будь оно неладно, можно деть.

Оставаясь прежним Родионовым, ничуть не переменившись внешне, разве что став более аккуратным в одежде, в прическе и прочих внешних мелочах, Павел чувствовал в себе внутреннюю перемену, произошедшую с ним за то время, которое провел с Ольгой. И главным в этой перемене было то, что он перестал ощущать себя центром вселенной, добровольно уступив это место Ольге. Его собственная жизнь перестала быть для него безусловной ценностью в этом мире. Это было новое чувство, никогда прежде не испытанное им, и чувство это было отрадным для сердца,