Пожар в коммуналке, или Обнажённая натура - Владислав Владимирович Артемов

Она сбросила с себя изумрудное платье, выскользнула из него и, аккуратно расправив, повесила на спинку стула.

Скрипнули пружины дивана.

— Действительно, как уютно под этим полушубком, — он услышал короткий тихий зевок. — Слушай, Родионов, подари мне лягушку, а? И аквариум.

— Конечно! — обрадовался Пашка. — Воду только нужно поменять.

— Нет, она привыкла, не меняй. Надо взять машину и погрузить, как есть. Какой день тяжелый. Я попрошу своих. Кстати, Родионов, мне завтра нужно встать пораньше. У меня встреча с менеджером. Самая важная и решающая.

— Ольга, это страшные люди! После них надо в монастырь ехать, отмаливаться и очищать душу.

— Родионов, успокойся. Все. Спать.

Родионов обернулся от стола. Она уже дышала ровно, свернувшись под тулупом. Спала.

Он выключил настольную лампу, быстро скинул с себя одежду и забрался к ней. Она подвинулась и во сне обвила его рукой за шею. «Значит — любит», — успокоился Родионов и затих.

Последняя ночь

Странная была эта ночь, и сошлись они в ней с такой яростью и тоской отчуждения, словно она была их последней ночью. Они почти не говорили друг с другом, не называли друг друга по именам, как будто уже позабыв их, превратившись внезапно из обыкновенных людей в две половины биологического вида, и любовь их была похожа больше на борьбу, чем на любовь. Он чувствовал в Ольге смятение, обиду, враждебность, отталкивание и невыносимую тягу, и все это в конце концов закончилось тем, что она расплакалась у него на плече.

— Что с тобой, Ольга? — спросил спустя долгое время, зная, что ничего ответить она ему не сможет.

Ольга молчала.

Он не мог помешать ей уйти. Не знал, что ему делать. Слова и увещевания были бесполезны.

Ольга вдруг села в постели, зажгла бра над диваном и замерла, как-то странно усмехаясь и напряженно глядя в пространство. О, Родионов хорошо знал этот чисто русский, опасный взгляд в пространство. Отрешенное созерцание, после которого человек способен спалить собственный дом. Он вскочил, набросил на плечи рубашку и, придвинув стул, сел на него, словно у постели больного.

— Паша, знаешь что? — неожиданно спросила Ольга, приложив палец к губам. — Знаешь ли что, мой милый дружок? — повторила она тихим страшным голосом.

И Родионов, давно уже ожидавший этого, все понял. Он, не рассуждая еще ни о чем, по одному уже слову «дружок», по интонации, Бог знает по чему, понял с такой беспощадной и бесповоротной ясностью, что все вот здесь и обрывается и ничего нельзя переменить и исправить, даже если бы она захотела пощадить его хотя бы за этот вот потрясенный вид, за внезапно пересохшие губы — все равно эта окончательная ясность уже вонзилась в его сердце и мигом выстудила его.

Он привстал и вновь опустился на стул, положил руки на колени и, слушая нарастающий гул в ушах, сидел так, не шевелясь, застыв, окаменев, не умея освободить горло от внезапной судороги, пока наконец сам организм не прервал ее, чтобы только не сдохнуть от удушья.

— Родионов, что с тобой? Милый мой, что ты?! — из какой-то дальней дали сквозь звон в ушах и шум звал его испуганный голос.

А его трясло, корежило, билась в груди и рвалась наружу чудовищная, неизвестная ему сила.

Чьи-то суетливые испуганные руки тормошили его, стучали по спине, и голос все звал:

— Господи, да что же это?!

Потом сидел уже пустой, легкий, не чуя себя. Судороги в нем прекратились, только он не мог поднять головы, видел в дрожащем сиянии свои упавшие на колени руки. Какая-то идиотическая ясность стояла вокруг, он отстраненно созерцал остановившуюся жизнь — окно с застывшей, выгнутой порывом ветра занавеской, кусок обоев, угол, где сошлись три линии, а вот и его собственные руки с опрокинутыми ладонями…

— Вот и все, миленький, вот и все, — гладила она его щеки, целовала, легко прикасаясь губами. — Вот и все, Паша. Молодец, умный, славный, — успокаивала она его, как малое свое дитя, а он все с той же проницательностью идиота почуял, как она сама испугалась, как сама нуждается в успокоении. А потому притворился нормальным, обычным.

— Что-то, Оля, со мной стало твориться в последнее время. С того самого дня, как я упал под трамвай.

— Испугался?

— Может быть.

Они еще некоторое время говорили о посторонних и неопасных вещах, и все было как обычно, как в лучшие их времена.

Потом Родионов уснул, забылся…

Пробили часы из комнаты полковника. Медленные четыре удара. Четыре часа утра. Время, когда будят приговоренных к расстрелу, когда просыпаются от тоски алкоголики. Тяжкое и тревожное время.

Ольга ровно дышала, лицо ее было ясно и безмятежно.

Родионов, поднявшись и тихонечко усевшись на краю постели, глядел на ее лицо и не мог наглядеться. Пугливая чуткая тишина стояла в мире, и Пашка снова боялся пошевелиться. Порой замечал по пробегавшей по телу судороге, по движению в собственном горле, что от напряжения забывает дышать, минуту, две…

Через час она проснется, встанет, наденет свое изумрудное платье и уйдет. Родионов, как тогда, у Ильюшина, принимался заклинать время, но ничего не получалось. Вот часы из комнаты полковника равнодушно отбили половину пятого. «Уже расстреляли», — подумал Родионов.

Но он знал, что ему делать.

Он боялся додумать свой план, чтобы не испугаться и не растерять решительности, а потому принялся думать совсем о постороннем. «Самый оптимальный путь — не прямая от точки к точке, — думал он, осторожно вставая с постели, — самый верный и оптимальный путь должен быть кривым и извилистым, как русло реки. Это самый логичный путь и самый непредсказуемый».

Подкравшись к стулу, снял со спинки ее невесомое платье и, скрипнув дверью, вышел в коридор. Зашевелилась в аквариуме бессонная лягушка.

Нужно поступать, как поступает рок. Неумолимо, без мыслей о последствиях.

На кухне зажег духовку, приложил к лицу скользящее ласковое платье Ольги, вдохнул в последний раз родной, сводящий с ума запах, умылся холодным струящимся шелком и — швырнул его в синее пламя.

Через минуту все было кончено. Так же тихо вернулся Родионов в комнату и, дрожа от тревоги и ликования, забрался под одеяло.

«Что сделано, того не воротишь, — удовлетворенно думал он. — Пусть будут крики, упреки, скандал, пощечины, все равно уйти она никак не сможет. Она останется со мной.

Странно, вот я сошел с ума и осознаю тот факт, что я сошел с ума, значит ли это, что я на самом деле сошел с ума?»

Сквозь полуприкрытые веки Родионов