Пожар в коммуналке, или Обнажённая натура - Владислав Владимирович Артемов

в мраморную преисподнюю грустные люди, словно предчувствуя, что когда-нибудь придется проделать это уже по-настоящему, раз и навсегда. Для кого-нибудь из них это, может статься, уже и в самом деле была последняя, генеральная репетиция. Родионов скользил глазами по молчаливым, сосредоточенным лицам, остро сознавая, что видит их в последний раз. Сколько же лиц человеческих перевидела земля за все эти пролетевшие века и тысячелетия! Где они теперь, в каких неведомых далях и пространствах?

«Бесконечность бесконечностью, — думал Родионов, выходя на улицу, — но где же, в конце концов, добыть эти бренные деньги? По крайней мере, дома-то их уж точно нет».

По пути к дому завернул налево в переулок, вспомнив, что где-то там находится пивная палатка, куда водил его однажды Юрка Батраков. Издалека было видно, что там довольно много народу, несмотря на будничный день. И Родионову захотелось хоть ненадолго смешаться с этим потерянным народом, раствориться в нем, найти еще более запутавшегося в жизни человека и, сопоставив в душевном разговоре судьбы, убедиться лишний раз, что всегда найдется человек, который несчастнее тебя самого. В том, что такой обездоленный человек там сыщется, не было ни малейшего сомнения. Где же еще ему быть, как не в пивной?

Решив ограничиться только одной, ритуальной кружкой пива, Родионов отошел от окошечка, оглядел многолюдное собрание, ища, куда бы пристроиться, к какому готовому разговору присоединиться.

Он задержался у одного из высоких столиков, где было пустое местечко для него. Двое слушателей глядели в рот третьему — человеку с длинной умной лысиной, торчащей шишом, который громко говорил, помогая себе руками:

— Она, зараза, человечьим голосом мне приказывает. Откуда она взялась, чтоб ее? С овцу величиной. Зубы, бр-р-р… Ты бы видел. Но лучше, конечно, век не видеть.

Родионов заметил, что у рассказчика недостает двух пальцев на руке, и быстро пошел к выходу, не желая отягощать душу лишним ужасом. Он двигался в проходе, прислушиваясь к обрывкам разговоров.

— Кьеркегор — дурак! Для меня в женщине главное — интеллект, — говорил сизый тип своему приятелю, такому же сизому, тощему и небритому.

— Не-ет, Алик, — невпопад возражал приятель, — бабу мыслью не прошибешь.

— В Америке триста тысяч извращенцев, — донеслось из-за следующего столика, но и эта сомнительная статистика Родионова не заинтересовала, и он вышел во дворик.

В дальнем уголке приметил подходящую компанию из двух мужиков, двинулся туда. Пристроившись рядом, Родионов приложился к горлышку, и разговор на минуту прекратился. Оба мужика с ласковым одобрением следили за ним.

— Правильно, — похвалил мужик в кепке, когда Пашка, залив первую жажду, наконец оторвался.

— Костыль! — встревоженно позвал незаметно подошедший человек в черном халате и махнул метлой. — Тебя баба в зале ищет, а ты тут…

— Извини, друг, — торопливо проговорил мужик, натягивая кепку на самые брови и поднимая воротник пиджака.

Оба приятеля кинулись из дворика и пропали за железными воротами. Из зала вышла во дворик женщина баскетбольного сложения, грозно оглядела пространство и, указав пальцем в сторону ворот, бросилась вдогонку.

Родионов пил пиво и думал. Он понимал, что живет совершенно не так, как должно, что слишком мало обращает внимания на те законы, по которым жизнь эта движется вокруг него. Ступает не в такт и танцует не под музыку. И снова заподозрил он себя в сумасшествии. Сошел с ума и сам того не заметил. Какой здравомыслящий человек станет сжигать платье?

Что, в конце концов, он знает о себе?

Может быть, он просто глуп? Родионов стал думать, глуп ли он… Думал долго, с минуту. Думал сосредоточенно и добросовестно. Поймал себя на том, что уже сбился с мысли, что уже не думает о том, глуп ли он. «Нет, не глуп, — решил Родионов. — Пусть не слишком умен. Бес умен, а люди не хвалят. Но уж и не глуп точно. Тогда зачем я совершаю глупые поступки, заранее зная, что они глупые? Инфантильность? Может быть, может быть…»

А может быть, ему просто любопытно увидеть, как это произойдет и чем все кончится. Да, любопытство. Точно помнил, что именно это чувство подспудно управляло многими его поступками.

Но нельзя жить вот так, как бы со стороны наблюдая за собой. Ведь все, что случается, случается с ним, а не с каким-нибудь литературным типом. Ведь это жизнь, а не театр. Надо же знать цену настоящей жизни, дорожить ею, дрожать над каждым мгновением бытия. Почему же он не дорожит этим? Неужели это проклятое свойство дара — ощущать раздвоенность и условность мира, все время наблюдать за собой со стороны, потеряв способность быть простым и цельным?

Жить как книгу читать и при этом не наслаждаться чтением, а по профессиональной привычке видеть везде и во всем прием, композицию, образ. Жить не самой жизнью, безоглядной, бестолковой, непосредственной, а только отражением ее, образом ее, памятью. Он литератор, сочинитель, и никуда от этого не деться. Пытается написать свою книгу жизни, как можно более занимательно и весело. На Страшном суде Создатель глянет в нее и скажет: «Лихо закрутил сюжет. Ступай в огонь».

«Но Ольга! Чем не оправдание?! Вот боль и мука, и это же не придумано. Что-то с ней не то, вот и Юрка намекает на страшные дела, но мне-то абсолютно все равно, то с ней или не то. Знать не хочу, хорошая она или плохая, это совсем ее не касается».

Озираясь и сутулясь, воротился к столику Костыль. Кепка по-прежнему была натянута у него на самые брови, и поднят был воротник пиджака. Красное лицо его было потно, он шумно дышал. Полез во внутренний карман, вытащил бутылку водки…

Белая жаба

Выпитое отяжелило Родионова, и, вернувшись домой, он проспал до ночи. Вскочил с постели и пошатнулся. Голова его пошла кругом, кровь ударила в виски. Опустился на диван, отдышался, вытер ладонью выступившую на лбу испарину. Ему показалось, что ладонь его липкая и грязная, что он вообще испачкан с головы до ног. Нужно было немедленно очищаться, смывать, сдирать с себя всю эту коросту водой, мочалкой, наждачной бумагой, обломком кирпича, но ни минуты больше нельзя оставаться в таком жутком виде.

Подобрал разбросанную по полу одежду, джинсы, рубаху, носки и отправился в ванную. Дом спал глубоким сном, тусклый свет падал оттуда, где коридор поворачивал налево. Страшно было, а ну как выглянет из-за угла старуха в белом саване! «Стало быть, и инфантильность тоже», — признал Пашка, забыв уже, с какими мыслями нужно это связать.

Пока набиралась вода, развел в тазу Стрепетовой стиральный порошок и яростно набросился