Пожар в коммуналке, или Обнажённая натура - Владислав Владимирович Артемов

сам звонил ему, приглашал в офис, но Родионов все отнекивался и только однажды заглянул туда. Подивился красоте секретарши, выпил чашку чаю и поспешил проститься.

Теперь по всему выходило, что настала пора идти к старому другу на прием.

— Будет у тебя платье, Ольга! — твердо и спокойно сказал еще раз Родионов. — А за то извини, дело прошлое.

— Дело прошлое, но сейчас-то в чем мне идти? У меня же все сорвется, Родионов!

— Ну и пусть сорвется, — попытался остановить ее Пашка. — Все, что ни происходит, к лучшему.

— Опять за старое?

— Хорошо, — сказал Родионов. — Подумаем.

Он порылся в шкафу, вывалил на пол тулуп, но больше ничего, кроме старого халата, не обнаружил. Показал его Ольге.

— Байковый. Скажешь, из больницы, мол, еду…

Ольга так взглянула на него, что он сразу осекся и зашвырнул халат обратно.

— Подожди меня здесь, — сказал он и вышел.

Из комнаты бабы Веры не доносилось ни шороха, ни вздоха. Пашка осторожно постучался. Скрипнули пружины койки, Вера Егоровна приоткрыла дверь.

— Случилось что, Паша? С Ольгой?

— Случилось, Вера Егоровна. Платье я ей пожег, идти не в чем. — Он изобразил руками треугольную фигуру. След утюга, оставленный во время долгого поцелуя…

— Платье дорогое, жалко, — покачала головой Вера Егоровна. — Такое платье нынче знаешь сколько стоит? А зашить нельзя? У меня и машинка есть.

— Я ей новое покупаю, — сказал Пашка. — Но это днем, а теперь ей уходить надо. Серьезные дела. Я бы так рано не стал стучаться. Ей только домой добраться, я верну.

— Какое же тебе дать? — раздумывала Вера Егоровна. — А вот, знаю!

Она скрылась в комнате и через минуту вынесла на вешалке светлое платье из какого-то древнего крепдешина. Праздничную послевоенную материю, платье Победы, майских салютов, духовых оркестров…

— Это платье, Паша. Кроме Оли никому бы не дала. Женись на ней, Паша, скорее. Не думай. А то ведь уведут девку, а она у тебя, честно скажу, девка на зависть!

— Спасибо, Вера Егоровна! — растроганно сказал Родионов. — Я бы женился хоть сейчас, да видишь, время какое.

— На свадьбу позови.

— Непременно.

Когда Родионов вернулся, Ольга стояла уже перед зеркалом, прикрывшись в свои зазывные лоскутки, которые, в сущности, ничего и не прикрывали. Она увернулась от него, выхватила из рук обнову.

— Красивое, — оценила она платье бабы Веры. — Есть шарм. Как еще сидеть будет?

— У тебя идеальная фигура! — поспешил успокоить ее Родионов. — Бедра той же ширины, что и плечи. «Погляди, как танцует мулатка…» У тебя, к счастью, не французская и не американистая фигура, Ольга. Тебя бы оценили по-настоящему где-нибудь на Кубе или в Мексике. Или на карнавале в Бразилии. Уж там-то знают толк в женской красоте.

— Нельзя, чтобы Запад не ругнуть, — проворчала Ольга, надевая платье и разглядывая себя в зеркале.

— В этом платье ты на мою маму похожа.

— Баба Вера говорила, что ты сирота.

— Да. Она умерла, когда я еще маленький был.

Ольга подошла к нему и, не размыкая губ, поцеловала в лоб.

— Все, Родионов. Мне пора. Прощай.

Она исчезла как-то незаметно для Пашки, который не шевелясь сидел на краю постели. Потом зарылся лицом в Ольгины простыни, вдохнул глубоко всей грудью и замер.

Обнаженная натура

Красный «корвет» въехал в просторный двор, почти пустырь, на дальнем краю которого возвышались три высоких белых башни. Медленно объезжая выбоины и промоины в асфальте, машина направилась к средней башне и остановилась у центрального подъезда. Из нее вышел плотно сбитый мужчина лет сорока, в темных очках, запрокинув голову, посмотрел вверх, что-то внимательно выглядывая на верхних этажах дома. Затем, вертя цепочку с ключами вокруг указательного пальца, мужчина двинулся к подъезду. По бокам рта его спускались две неподвижные угрюмые складки, и вообще лицо его было такого свойства, что вышедший из того же подъезда пенсионер с собачкой, едва взглянув в это лицо, поспешно посторонился, уступая дорогу. Человек легко взбежал по ступенькам крыльца и, не взглянув даже в сторону лифта, стал пешком подниматься по лестнице. На восьмом этаже остановился, глубоко вздохнул, успокаивая легкую одышку, протянул руку к кнопке звонка, но передумал и открыл дверь собственным ключом.

В тот самый момент, когда он проник в прихожую, из ванной комнаты, причесывая на ходу мокрые золотистые волосы, как раз выходила молодая женщина в изумрудном шелковом халате. Она кивнула вошедшему и указала щеткой куда-то в глубину квартиры:

— Привет, Ильюша! Проходи пока в зал, я сейчас.

Это словечко «зал» выдавало в ней провинциалку. Между тем, квартира была оборудована на самый европейский манер, что, впрочем, никогда не исключает провинциальных вкусов владельца, а может быть, в иных случаях даже и, напротив, подчеркивает их.

— Привет, Ольгуша, — ласково сказал вошедший, оглядывая прихожую. — Освоилась уже? Я, между прочим, здорово переплатил за этот евроремонт, видела бы ты, какой была эта квартира. Тут какой-то профессор жил, словесник. Сплошные полки книжные, а холодильник, представь себе — «Саратов».

— Ну так профессор же.

— Да, тут ты права, — Илья Филимонов снял очки, скользнул взглядом по мраморным обоям. — Ах, негодяи! — выразился он, ковыряя ногтем стену. — Обои приклеить не могут.

— Там немножко, — успокоила сестра. — Если не приглядываться, то и не видно ничего.

— Но я же заплатил, Ольгуша! Большие деньги заплатил, могли бы уж постараться. Бракоделы. Ну ничего, я с них шкуру спущу, — пообещал он, проходя в «зал».

— Что случилось, Илья? — спросила Ольга, подойдя к зеркалу. — Могли бы и вечером встретиться, как обычно.

— Дела, дорогая. Тут вот что… Мои люди попали в засаду, Ольгуша. Неделю назад. Я думаю, куда они подевались, а они, оказывается, в морге. Бойцы мои ездили, опознали трупы. Бобер и Клещ. Поделом им, конечно. Пошли без спросу, мне не доложили. Думаю, хотели сами хапнуть все. Наверняка, даже если бы им повезло и они хапнули, все равно порешили бы друг дружку при дележке. Ох, исподлел народишко! Но Бог карает предателей, сурово карает! И знаешь, кто их завалил? Полковник Гармаза! Тоже, спрашивается, какого рожна он их там подстерегал? Опять же — алчность и собственный расчет. Вот что характерно, Ольгуша, — стоит объединить народ ради великой цели, они все равно рано или поздно расползутся, как раки, каждый будет собственный интерес блюсти.

— Все логично.

— Да. А старуха-то какова?

— Не говори. Мне когда Родионов рассказал, я думала, шутит. Оказывается, есть такой синдром Тамерлана. Тот тоже якобы умирал и, лежа в гробу, слушал, что о нем говорят, как наследство и власть делят. А потом оживал и головы резал.

— Молодец, — похвалил Филимонов. — Научиться бы как-нибудь