Пожар в коммуналке, или Обнажённая натура - Владислав Владимирович Артемов

«Поистине так, — подумал Родионов, — мужчина, проснувшись, определяет свое место в пространстве и времени, женщина спешит выяснить, как она выглядит».

Ольга озабоченно оглядела свое лицо и легким движением, которое он особенно любил, поправила волосы. Очевидно, она осталась довольна своим видом, потому что, обернувшись к Родионову, сказала:

— Родионов, тебе не кажется, что у меня веки припухшие?

— Нисколько! — успокоил Пашка. — Наоборот даже.

— Что значит наоборот?

— Наоборот — это значит, что ты слишком хороша. Чрезмерно. Женщина по утрам должна выглядеть беззащитной и трогательной. Чуть-чуть увядшей.

— Вот как? — удивилась Ольга. — Странная теория. Странный ты человек, Родионов. Я тебя иногда пугаюсь.

Она говорила это, а Пашка, внимательно и напряженно за ней следивший, видел, что глаза ее думают уже о другом — о предстоящем трудном и ответственном дне. О будущем, которого она еще не подозревала. «И у меня будет трудный день, — вздохнул Павел, — суровое утро и долгий тяжелый день. Может быть, часа через два она смирится».

Ольга подошла к стулу, стала перебирать уцелевшие свои вещи, годные разве что для стриптиза, но никак не для деловой ответственной встречи. Заглянула под стул, растерянно обвела глазами комнату.

— Родионов, ты не знаешь, где мое платье?

— Там. Где же ему еще быть? — промямлил Пашка. — Там, где-нибудь.

Ольга снова стала перебирать вещи, потом пристально поглядела на Родионова. Он закрыл глаза.

— Ты спрятал!

— Что ж я, дурак, что ли?

— Родионов, это шутки глупые. Я же слышала, ты ночью вставал, копошился. Верни мне одежду, у меня времени нет.

— Ольга, давай поговорим серьезно. — Павел сел на диване, обхватил руками коленки. — Теперь уже поздно в чем-либо раскаиваться.

— Ты его… сжег? — дрогнувшим голосом сказала Ольга.

— Я его сжег, — признался Павел.

— Ты не мог его сжечь! Это безумие. Так не бывает.

— Это страшные люди, Ольга.

— О, Родионов, страшнее тебя зверя нет! — в голосе ее просквозила настоящая ненависть. — Ты хотя бы знаешь, каких денег оно стоит! Ты знаешь, сколько оно стоит! Ты разрушитель, варвар, негодяй!

— Я его сжег, и теперь оно не стоит ничего! Вот его истинная цена! Горсть пепла! — жестко отрубил Родионов и встал с дивана, чтобы почувствовать твердую опору под ногами. — Я тебе лучше куплю, — добавил малодушно, увидев ее взгляд.

— Не купишь ты лучше! — крикнула Ольга. — Оно стоит больше, чем вся твоя убогая рухлядь в этой убогой комнате! Господи, ну что за олух на мою голову!

Злые слезы заблестели в ее глазах, она ударила себя по коленкам сжатыми кулачками:

— Ты ничтожество, негодяй! Ты сам не стоишь одного этого платья! Он ку-упит! — передразнила она сквозь слезы. — Он купит, вы слышали? — призывала она невидимых свидетелей. — Он не может на сок для девушки наскрести. Сволочь! — глаза ее внезапно стали сухими. — Лучше бы ты сам себя сжег! И любовник ты никчемный, так и знай. Не хотела тебе говорить, но вот получи. Ты самый ничтожный из всех!

— Ага! Так теперь заговорили! Из всех, значит… Всю свою подноготную… — Родионов запнулся, подбежал к дивану и пнул его ногой. — А не ты ли вот тут, на этой самой постели, говорила мне совсем, совсем другие слова! Кто мне спину расцарапал, кошка драная! — он вскочил на диван, засновал по его пружинящей шаткой поверхности. — Кто все это говорил? Кто?

— Да. Я говорила, — ядовито усмехнулась Ольга и уперла руки в бока. — Но знай же, что это просто правила хорошего тона. Которым ты, между прочим, не обучен со своего поганого детства.

— Не смей касаться моего детства! — крикнул Павел. — Вот ты кто, оказывается! Вся открылась, со всеми своими потрохами. Мещанка! Какое-то ничтожное, жалкое платьишко, и вот вся ты наизнанку. Мелкая двуличная душонка.

— Жалкое платьишко! — ужаснулась Ольга. У нее перехватило дыхание от возмущения, и она опустилась на стул, закрыла лицо руками.

В эту короткую минуту Родионов успел подивиться тому, как легко она пропустила мимо ушей и «кошку драную», и «мелкую душонку», но вынести того, что платье «жалкое», не смогла. Эта странная женская реакция мгновенно разоружила его, он соскочил с дивана, подошел к ней.

— Ольга! — примирительно заговорил он. — Послушай меня, не перебивай. Я виноват и признаю, что я негодяй и отвратительный человек, пусть так. Но клянусь тебе на этом самом месте, — притопнул босой ногой, — сегодня же, к полудню же, у тебя будет такое же точно платье, а если хочешь, то и два! Скажи только размер и где их продают. Оно будет у тебя в самой дорогой упаковке! И еще я подарю тебе туфельки с золотыми пряжками.

— Эх, Родионов…

— Сумма! — запальчиво потребовал Пашка.

Ольга назвала сумму. Легкая тошнота волной прошла у Пашки под ложечкой, он откашлялся.

— Будет! — твердо приказал сам себе. — Это совершенные пустяки. Не стоило и скандалить.

Произнося эти самоуверенные слова, отчетливо понимал, что влип, и влип серьезно. Если продать все вещи из комнаты, то, пожалуй, набрать нужную сумму удастся.

У него, впрочем, был один план, давно лелеемый и сберегаемый им на черный день, на тот миг, когда неумолимые обстоятельства совсем уж прижмут и деваться будет некуда. Собственно, это был даже и не план, ясный, расписанный по деталям и рассчитанный. Просто знал, что есть одно место, куда он может обратиться за помощью и поддержкой и где ему эту помощь, по всем человеческим законам, оказать должны.

Нужно было идти к Гришке Белому.

Был у него друг задушевный, с которым вместе росли они когда-то в детдоме, вместе и ушли из него в мир. Скитались по Сибири и Дальнему Востоку, пока не попался дружок его на краже белья и не загремел. Лет через пять встретились они снова случайно, столкнулись нос к носу в женском общежитии и, бросив своих подружек, целую неделю праздновали, отмечали встречу. Вспоминали прошлую жизнь, бродили по Москве, путая адреса и квартиры, ночуя у случайных друзей и знакомых. Тогда они были одинаковы в своей нищете и простоте.

Совсем недавно встретились они вновь на какой-то презентации и снова обнялись искренне, но холодная трещинка проскользнула между ними. Родионов, оглядев приятеля, признал в нем фирменного богатея. Тот же оценивающий быстрый взгляд приятеля поймал и на себе и прочел в ускользающих глазах: «Н-да, Паша, не удалась твоя жизнь…»

Но все-таки весь вечер были вместе, и трещинка эта сама собою очень скоро затянулась. Гриша подвез его до дома на своем «мерседесе». Несколько раз после этого Гриша