Дом ярости - Эвелио Росеро

— Ну, не знаю, есть еще змеиные яйца, — продолжил игру учитель Мойа.

— Змеиные яйца есть нельзя, в отличие от черепашьих, — возразила Обдулия Сера.

— А что, черепашьи яйца съедобные? — ни к кому особо не обращаясь, задал вопрос дядюшка Лусиано, производитель игрушек и брат магистрата.

Глядя на дядюшку Лусиано, никто бы не подумал, что он брат магистрата, хотя по образованию он тоже был юристом, но себе на уме: предпочел оставить юриспруденцию, променяв ее на игрушки, — сначала он их изобретал, а потом продавал. У них с магистратом были общие интересы — история и политика, — а во взгляде читалась ангельская наивность; за несколько минут до появления перед сотрапезниками дымящихся тарелок он вынул из кармана игрушку собственного изобретения — оловянного троянского коня, — завел его ключиком, поставил на стол, и лошадка начала описывать круги, издавая ржание, неотличимое от дьявольских раскатов хохота. И как ему только пришло в голову выдать хохот за ржание? Это никому было не ведомо и никого не трогало: его супруга Лус не засмеялась, а дочери Соль и Луна страдальчески вздохнули, поскольку к этому времени уже все без исключения успели устать от игрушек дядюшки Лусиано — они были глупейшими; и на этот раз лошадкой никто не заинтересовался.

— Черепашьи яйца — съедобные, — сказала особа по прозвищу Курица.

— Какой изысканный разговор, — сыронизировала Альма Сантакрус, — замешенный на яйце.

Она явно была не в настроении.

Ее сильно расстроило бегство Италии — сумасбродное решение, принятое без родительского благословения. Если бы утром, когда Италия пришла сообщить им о том, что ждет ребенка, не появилась Хуана с ее сказками о мертвом Хесусе в кухне, то Альма, конечно же, взялась бы за это злосчастное дело и поставила бы Италию на место, но она понадеялась на мужа, и вот вам результат: дочь ушла из дома.

Лиссабона же ее не беспокоила. У Альмы не было желания тащить ее в столовую по двум причинам: во-первых, этой дочери уже двадцать пять лет (она уже отлично знает, что делает, да и голова у нее на плечах есть), а во-вторых, мать заметила, что та ведет спокойную беседу с Сирило Серкой за одним из самых отдаленных столиков в саду, где оба воздавали должное торту с цветами бузины. Если бы Альма вышла в сад минутой раньше и увидела, как ее дочь танцует с баритоном, изображая змею и шпагу, то она, возможно, изменила бы свое мнение. Однако сеньора Альма осталась в неведении, к тому же в сердце ее сидела и еще одна мучительная заноза: как много гостей подзуживают Начо Кайседо, чтобы он поскорее перешел к своим прорицаниям; но этот фокус с ясновидением куда лучше проворачивать в камерной обстановке; ей казалось, что супруг невольно становится посмешищем, берясь пророчествовать о самых разных вещах как этого, так и того мира. «А Уриэла мои прорицания обожает», — заявил он однажды, будто тем самым подтверждая, что осмеливается заглядывать в будущее исключительно в присутствии Уриэлы, на которую и ложится обязанность интерпретировать его пророчества и расшифровывать его бредни. Так что именно этим и воспользовалась Альма, чтобы отправиться на поиски Уриэлы и заодно подышать чистым воздухом.

Чистым воздухом?

Весь сад пропах жареным мясом.

Музыка «Угрюм-бэнда» стучала в барабанные перепонки, голос Чарриты казался мужским, хрипловатым, каким-то маслянистым; она что, поет песню дьяволу? По крайней мере, без конца его поминает: «Дьявол, дьявол, — поет, — дух-насмешник, — и снова заводит: — Дьявол, дьявол». Альма недоумевала и возмущалась: как Чаррита Лус может это петь? И как они под это танцуют? И вообще, кто такой этот черный гигант, который так извивается? А кто его партнерша? Какая бесстыдница, да ей бы лучше вообще без юбки сюда явиться, показалась бы менее голой, и как она ставит свою ногу ему между ног, этому чернокожему, — ни дать ни взять вода и пена, а музыка так и грохочет: «дьявол, дьявол», все равно как молотком по голове; счастье еще, подумалось ей, что в столовой ничего этого не слышно.

И направилась в глубину сада за Уриэлой, где и нашла ее в окружении мальчишек.

Уриэла заняла стул, незадолго до того покинутый Ике, и с неудовольствием отметила про себя, что ей выпало место между Рикардо Кастаньедой и так называемыми Сексилией и Уберримой, однако не исключено, что отец позовет ее ближе к себе, спасая от подобной компании.

Ике действительно покинул столовую, но не дом; это была ловушка, западня: братья Кастаньеда расставили силки. Покончив со своим десертом, Франция собралась уходить. Острием стрелы уперся в нее испытующий взгляд матери: сеньора Альма ежеминутно следила за всеми сразу и за каждой из дочерей в отдельности; обвести ее вокруг пальца им не удастся.

Сославшись на мигрень, Франция заявила, что поднимется к себе в комнату отдохнуть, что хочет подремать во время сиесты.

— Обязательно вернись, — велела ей мать со своего председательского места в дальнем конце стола.

— Я всего на пятнадцать минут, мама, — отозвалась Франция и подавила зевок.

— Первая красавица нас покидает, — раздался крик Пепе Сарасти.

Рикардо Кастаньеда видел, как кузина, озаренная светом, выходит из столовой, почти выплывает. Проводив взглядом исполненную надежд, устремленную навстречу катастрофе Францию, он опрокинул в рот рюмку с ромом, будто выпил тост за себя самого.

2

— А свет почему не включил?

Те руки, что запихнули в сундук Родольфо Кортеса, теперь обвились вокруг талии Франции и потянули ее к постели. Франция не сопротивлялась. Она и сама ответила:

— Без света лучше, верно? — После чего скинула туфли и со вздохом растянулась на кровати, а предполагаемый Родольфито лег рядом с нею могильной плитой в кромешной тьме.

До их слуха приглушенно доносился вокал Марриты Лус под барабанную дробь кубинских конг.

Отсутствию света Франция не удивилась: Родольфито всегда предпочитал миловаться в потемках. И это всегда ее забавляло, ведь и любовью он как будто занимался с опаской — с боязнью, что она посмотрит ему в глаза, со страхом заглянуть ей в глаза. Но все же Родольфо Кортес так сильно ни разу не трясся; Франция заметила неладное: с каких пор у него этот трепет подростка, эта страсть, эти странные конвульсии новичка? Родольфито расстегивал пуговки на ее платье, тихо постанывая, — такого не может быть, это не он, подумала Франция.

— Безумец Ике, — с трудом произнесла она, — опять этот сумасшедший Ике.

Второй раз за месяц она позволила себе увлечься поцелуем, втянуть себя в его огненный смерч, но на этот раз она сию же секунду