Дом ярости - Эвелио Росеро

Потом она отвела от них взгляд и уставилась в потолок.

Ей даже показалось, что тошнота отступает; по крайней мере, хотелось так думать. Теперь ее глаза сканировали потолок, изучали на нем тени, различили призрачный образ ведьмы Мелины верхом на метле, ее крючковатый нос, горящие дьявольским светом глаза; ведьма то ли неподвижно висела в воздухе, то ли летела где-то далеко, в желтом небе, пока что далеко, но она приближалась; а что, и вправду там ведьма летит? — в ужасе спрашивала себя Перла; к горлу вновь подступила тошнота, и она сочла за благо закрыть глаза. В этот момент послышался какой-то звук вроде скрежета ключа в замке, дверь открылась, и ее глаза в страхе распахнулись. С облегчением она поняла, что это всего лишь фокусник, окутанный облаком желтого света, и он идет к ней, и журчит его голос.

— Перла, — произнес он, — я зашел лишь узнать, хорошо ли вы себя чувствуете, — и приблизился к ней с улыбкой во все лицо. Подойдя близко, совсем близко, он сказал: — Я сделаюсь счастливейшим фокусником на земле, если вы позволите мне прилечь рядом с вами. Только чтобы отдохнуть, я совсем без сил. Это празднество — просто цирк какой-то.

И снова Перла хотела что-то сказать, и снова не смогла: говорить просто не получалось, это было равносильно смерти. Она хотела протянуть руки, жестом позвать к себе фокусника, подстегнуть его, но тут с величайшим удивлением увидела, что в комнате появились и другие тени и одним прыжком окружили фокусника.

— Какой же вы упрямец, — послышался голос профессора.

— Не будь он фокусником — точно бы не вошел, — провозгласил велогонщик. — Он вскрыл замок то ли крючком, то ли проволокой, как медвежатник какой-нибудь, как грабитель.

Фокусник хотел протестовать, но чемпионы, подхватив его под руки, потащили к двери, на этот раз и вовсе не церемонясь. Трое мужчин боролись перед ложем Перлы, откуда она, распростертая на спине, следила за ними во все глаза, не имея возможности ни пошевелиться, ни что-либо сказать, однако в душе хохоча: «Давайте сюда, сладкого пирога на всех хватит», — и, беззвучно произнося эти слова, касалась себя, на себя указывая. Но сказать этого вслух она не могла и только хлопала ресницами.

— Спите спокойно, красавица, — прозвучала рекомендация университетского преподавателя.

А велогонщик прибавил:

— Завтра еще спасибо нам скажете.

Тем временем фокуснику удалось вырваться из державших его рук, и он, рассвирепев и настроившись на настоящую битву, набросился на них. Однако профессор этот бросок упредил, схватив его за уши.

— Ты что, хочешь, чтобы я у тебя из ушей все твои фокусы повытаскивал? — спросил он и так сильно дернул уши фокусника вниз, что они захрустели.

Фокусник сдался, он был побежден.

— Бездари, — вырвалось у него, а из глаз покатились слезы.

Чемпионы, таща соперника за собой, вышли из комнаты и опять закрыли дверь на ключ; и снова — тишина, снова — тьма.

Если не двигаться, то заснешь, подумала Перла. Или лучше умереть? Да, да, так лучше: раз — и все.

За плечами у нее — несколько веков ожидания.

Тут ей пришло в голову, что фокусник больше не вернется, что ни один из чемпионов никогда не появится. Ей удалось на мгновение уснуть, но тут она почувствовала, что поблизости находится кто-то еще, появившийся точно в тот момент, когда она погружалась в сон. Возникло ощущение, что рядом с ней трепещет некая зловещая тень, Перле даже показалось, что, соскальзывая в сон, она ее видела — тень дышала возле нее, тень ее слушала. А теперь Перла внезапно проснулась, выпучила глаза и смогла наконец разглядеть череп на прикроватной тумбочке, самый настоящий череп.

— Пресвятая Дева! — вскрикнула она. Череп смотрел прямо ей в лицо. От ужаса она мгновенно протрезвела, одним рывком сев на кровати; ну да, точно, чей-то череп: мертвец, стопроцентный мертвец, о господи; это что, комната магистрата? Нет, невозможно. Но кто же спит в этой кровати? Которая из сестер Кайседо? Спать рядом с черепом может только совсем ненормальная.

И тогда Перла, спотыкаясь, вышла из комнаты, пошатываясь, но настолько проворно, насколько это было в ее силах, чтобы сон не сморил ее в этой каморке с ведьмами, кошками и черепахами. Она побрела по коридору, протянув руки к свету широко, как крылья мельницы: впереди были распахнуты настежь двери на балкон, словно ждавший ее с распростертыми объятиями, тот самый балкон, украшенный розами, нардами и туберозами, с облаками целлофана на стенах, похожий на волшебный дворец в дымке.

Опершись о решетку балкона, Перла жадно втягивала в грудь холодный вечерний воздух. Снизу, из палисадника, поднимались пьянящие запахи душистых трав, навевая на нее сон. Различив шевеление листьев на деревьях внизу, она подумала: «Я — живая».

Ночной ветерок, волна за волной, обволакивал ее дурманящими ароматами, и, опустив голову на скрещенные руки, она замерла; с улицы доносились обычные звуки, весьма успокоительные: шаги и голоса соседей, рев двигателя — кто-то завел машину; где то за спиной слышались приглушенные, но вполне отчетливые отголоски вечеринки в саду — мелодия «Тропического оркестра», баюкающий ритм кубинских барабанов; она туда еще вернется, как только станет чуточку лучше; «рюмка водки точно меня оживит».

Прижавшись всем телом к ограде балкона, Перла Тобон уснула стоя.

6

Кузен Цезарь Сантакрус так и не смог оправиться от прерванного коитуса со служанкой. Он бродил в толпе гостей и искал ее, словно сиротка. Он не мог выкинуть Ирис из головы, а тело его было наизготовку: острый кинжал в печени, интимнейшая любовная лихорадка, и ее требовалось срочно удовлетворить, иначе все может закончиться гораздо хуже. Он не захотел обедать в доме, в столовой, не желал наслаждаться обществом семьи, его не волновали ни тетушка Альма, ни его собственные дети — а где они вообще? а ему-то какая разница? — он, как одержимый, вихрем носился сквозь праздничную толпу, из одного конца сада в другой и обратно: во что бы то ни стало он должен найти Ирис, в противном случае он просто лопнет. Какого черта он вообще завалил ее в библиотеке? Стал теперь жертвой самого себя.

Но Ирис нигде не было, даже в кухне.

Из кухни он снова вышел в сад, изнывая от нетерпения, словно на иголках, горя желанием пнуть кого-нибудь в задницу. В окружении множества тел его вдруг будто парализовало. Острая боль пронзила иглой: еще одна минута