Дом ярости - Эвелио Росеро

— и он, потеряв над собой контроль, бросится на ту чернокожую в белом, что извивается змеей, — что же делать? Да будь он проклят, этот мир без Ирис! Цезарь принялся думать о том, нельзя ли ее кем-нибудь заменить, но кем? официанткой? Первая из попавшихся ему на глаза вполне подошла бы, но — а вдруг станет кричать? А может, жена? В конце-то концов, она его собственность. А, ну да, он вспомнил, что где-то здесь видел Перлу несколько часов назад, случайно наткнулся на нее: сидела за столиком в окружении трех мужчин и пила с ними, в чем не было ничего из ряда вон выходящего — в отличной осаде, смазливая сучка, ничему никогда не научится. Цезарь пересчитал мужчин, распознал их и взял на заметку. Взять на заметку — это для него имело особое значение. Разумеется, не для того, чтобы вырвать супругу из рук претендентов, но все-таки он намотал на ус, кто развлекал его жену.

Сама по себе Перла его уже не трогала, она была врагом; завести с ней детей вообще было ошибкой. Зачем далеко ходить — разве не она помешала ему со служанкой? К тому же обозвала кишкой с салом.

Нужно поискать Тину, свояченицу, сдался он, с Тиной Тобон он давно, уже несколько лет назад, нашел общий язык: она стала его жилеткой, в которую можно поплакаться, — но где же ты дышишь? где прячешься? почему тебя нет, когда ты нужна, карлица жизни моей? Он продолжал обшаривать взглядом горизонт танцующих пар, причудливо освещенных фонариками; Альма Сантакрус распорядилась развесить на деревьях лампочки разных цветов: каждая часть сада купалась в цветном тумане, казавшемся Цезарю черным. Его примитивные, оставшиеся неудовлетворенными желания окрасили все вокруг в траурный цвет. Он не сможет вернуть власть над собой, если не соединится любовными узами с Ирис. То, что с ним творится, это болезнь, сказал ему врач, так что ничего не остается, кроме как прибегнуть к лекарству — воздержание, сила воли. Существует только одно лекарство, подумал Цезарь, и это — самка подо мной, потеющая между ног.

Тина — это выход: та самая, неизменно готовая на все Тина Тобон, которая понимала и знала его вдоль и поперек. По виду так просто монашка, но при этом настоящая бестия в любви: робкое личико преобразуется в кричащий поцелуй, а тело ее раскрывается так, будто намерено его поглотить; однажды она его даже напугала — во время полового акта, казалось, готова была убиться сама и убить его. Если подумать, то лучше бы ему наделать детишек с Тиной — преданной, идеальной, огненной. Совсем не такой, как эта сучка-гарпия, желающая ему смерти.

В этот миг в спину его, как дуло пистолета, уткнулся чей-то палец — это была возникшая как из-под земли Тина.

— Тина, наконец-то, — выдохнул Цезарь. — Куда это ты запропастилась?

— А я за тобой несколько часов уже наблюдаю. Так что можешь не говорить, что ты меня искал.

— Да тебя я искал, кого же еще?

Она взглянула ему в глаза.

— На этот раз поверю, — сказала она.

— Давай пойдем, куда следует, — заторопил ее Цезарь.

— А куда следует? — спросила она.

Какая метаморфоза, какой голос — да кто бы надеялся обнаружить нечто подобное в столь миниатюрной и щуплой фигурке? В этой клетчатой юбке ниже колен, в этом шелковом галстуке, да, кто бы мог такое подумать? Ее решительный ответ его успокоил. Воистину Тина — его спасение.

Сперва оба они, обнявшись, побежали танцевать и уже там, в окружении летающих тел, попытались бросить вызов приличиям и совокупиться в вертикальной позиции, однако пятна света, словно обезумевший прожектор, то отдаляясь от них, то возвращаясь, являли их миру — риск был чрезмерным. Свое намерение им едва не удалось осуществить в укромном закутке коридора по пути в кухню, вроде маленького храма, за статуей Младенца Иисуса размером с десятилетнего ребенка, в пышном одеянии из покрывал и золотой парчи, однако туда к ним немедленно сунулось разрумянившееся счастливое личико особы по прозвищу Курица. Тогда Тина Тобон, образец хладнокровия, предложила Цезарю подняться в любую спальню этого дома — так будет лучше, сказала она. Цезарь согласился, но все же, не вытерпев, осуществил попытку настоять на своем в ближайшем углу, посадив Тину себе на колени, однако, едва они разошлись и, вообразив себя в полной безопасности, приступили к процессу, перед ними вырос официант с вопросом, что они предпочитают, шампанское или ром. Так что из сада они наконец удалились, чуть не со всех ног, однако радость Цезаря испарилась, как только он увидел, как из дома выходят трое мужчин, причем двое ведут третьего под руки, будто поддерживая. Все трое, вдрызг пьяные, остановились в непосредственной от него близости; это были те самые типы, что крутились вокруг Перлы, — куда они ее подевали? — наверняка попользовались ею; нет, ему необходимо найти Перлу, он только взглянет на нее и тут же поймет, что произошло: было или не было? И пусть эти птахи столкнутся с последствиями — он никому не позволит выставлять себя на посмешище, не позволит щекотать себе яйца.

Всех троих он знает.

Этот лысый — разве не встречал он этого типа, что прикидывается фокусником, на ярмарке, битком набитой шлюхами? Да что он вообще делает здесь, в доме магистрата? Нет, поглядите только, каких дружков завел себе Начо Кайседо, этот фокусник просто пошляк, скользкий тип, гадина. Велогонщик Райо — шут, учителишка в школе, где Начо Кайседо проводит свои «мероприятия»; но вот университетский преподаватель Зулу — крупная рыба… этот светоч разума студентка обвинила в изнасиловании; и магистрат Кайседо спас его от гильотины; какого же полета птицы! «Я должен был заняться Перлой, едва увидев ее в подобной компании; нужно сию же минуту ее найти, посмотреть на нее и выяснить, было оно или же не было».

Наконец вместе с Тиной он вошел в дом.

Желание уже не было столь острым.

Он позабыл об Ирис, позабыл о Тине, теперь для него не существовало ничего, кроме Перлы: этой давалки, которой следует преподать урок, как необъезженной кобылке, в чьи бока следует вонзить шпоры, кому нужно показать, кто сидит в седле, кто сверху, а кто внизу, кто хлещет хлыстом, а кто эти удары получает.

7

Поднимаясь по лестнице, Тина Тобон позволила себе такую бестактность, как обвить его сзади руками и подтянуться вверх.

— Поцелуй меня, — потребовала она.

— Погоди, — ответил Цезарь, вырываясь из ее рук, — и держи рот на замке.

На верхнем этаже не слышалось ни звука, за