Дом ярости - Эвелио Росеро

— Что это вы сделали с попугаем, проклятые? — завопил Самбранито, запутавшись с узлом. — Зачем в него камнями швыряетесь?

Дети молча сбились в кучку, не сводя глаз с ругавшего их старика: он сказал «проклятые», он произнес дурное слово. Это были мальчики и девочки самых разных возрастов, разодетые по-праздничному, все такие из себя херувимчики; десятилетний Цезитар был самым старшим и казался самым разумным.

— Уведи своих приятелей в сад, — обратился к нему старик с отчаянной просьбой, — там скоро будут клоуны, потом куклы.

Однако мальчик не сдвинулся с места. У него в руках была лопата, выше его ростом.

— А что, пса хоронить не будем? — спросил он.

— Сначала привяжу мула, — сказал старик.

«Все равно, все равно», — в первый раз прокричал Роберто с верхушки магнолии; дети разом расхохотались, а мулица то ли фыркнула, то ли ржанула и в страхе снова принялась топтаться на месте, кружась вокруг своей оси.

— Да оставьте ж вы этого мула в покое! — крикнул Самбранито.

Дети удивились этому распоряжению: ни один из них к мулице не приставал. Покончив со скользящим узлом, Самбранито с осторожностью знатока приблизился к мулице. Дети, которым наскучило слушать, что им делать и чего не делать, побежали к ограде, отделявшей двор от улицы, с намерением залезть на нее, выстроив лестницу из собственных рук и спин.

— Коль скоро вам приспичило на улицу, так идите через калитку! — прокричал им вслед Самбранито, подумав про себя: вот ведь маленькие сукины дети.

Пара мальчишек на ограду уже залезли и праздновали это достижение, балансируя наверху. Ограда была невысокой, меньше двух метров, и выходила на улицу. Самбранито чесал в затылке.

— Слезайте оттуда, — закричал он, — или я сейчас приведу ваших родителей, пусть задницы вам ремнем надерут.

Двое первопроходцев тут же спрыгнули вниз. Самбранито подошел к мулице, осторожно накрыл ей ноздри тыльной стороной руки, чтобы познакомить животное со своим запахом, и стал гладить ее по шее, усмирять.

— Тише, тише, красавица, — заговорил он нараспев, — успокойся, моя хорошая, успокойся, девочка, тише, тише.

Самбранито отлично понимал, что мулица уже на грани. Он увидел это в ее красных, залитых слезами глазах; отчаяние ее было столь велико, что ему казалось, он слышит, как она просит его взглядом: «Вытащи меня отсюда». Она умоляла о помощи.

Водя своей многоопытной рукой по ее потной шее, он раздумывал о том, что же теперь делать с дохлой собакой.

— Похоронить пса на месте я не могу, — заговорил он вслух, словно беседуя с мулицей, — здесь все залито цементом; мне и в шесть лет не выкопать яму глубиной в шесть метров, это скорее работа для Лусио. А где сейчас Лусио? Что с ним сталось? Хорошо бы положить пса в мешок и зашвырнуть этот мешок в речку Богота, куда все нормальные люди и выбрасывают своих собак; а я — нет, собак я хоронить не возьмусь, в том числе и добряка Фемио; бедняга Фемио, — кто ж его просил облаивать эту мулицу, эту красавицу? Так что же это с тобой приключилося, моя хорошая? Тебя раздразнили, да? Что, не скажешь?

Дети зачарованно его слушали.

Попытки догадаться, что же здесь все-таки произошло, ни к чему Самбранито не привели, и он собирался накинуть заготовленное лассо на шею мулицы, когда Роберто, к безмерной радости ребятишек, вновь продемонстрировал свои фокусы. «Ай, страна, страна, страна!» — прокричал он, и мулица дернулась, так и подскочила, в еще большем раздражении, чем прежде, и потрусила к детям, громко хлопавшим в ладоши.

— Вон оттуда к чертовой матери! — взревел Самбранито, тоже пустившись вскачь бок о бок с мулицей.

Оставшиеся в живых сенбернары в дальнем углу двора заскулили, сжавшись от ужаса; они даже уже не лаяли, а подвывали дурными голосами, не предвещавшими ничего хорошего, подпевая Самбранито, трусившему рядом с мулицей по всему двору: «Тише, тише, моя красавица». Оба остановились в самом центре двора, возле обломков алтаря; там старику вроде бы удалось еще раз успокоить мулицу: он положил руку ей на спину, прижался головой к ее шее, чтобы утихомирить, и ему удалось наконец набросить ей на шею лассо. Однако как рок, вынесший приговор, над ними, задев уши мулицы, пролетел Роберто с криком «Страна, страна!».

— Ах ты сукин сын! — воскликнул Самбранито. Теперь-то он догадался, кто именно вывел из себя Роситу, но было уже слишком поздно: торопясь успокоить мулицу, его рука, которая поглаживала животное по спине, случайно легла на рану, на то самое место на теле Роситы, куда вцепились зубы Фемио, — вот туда-то он и хлопнул, причем как раз в тот момент, когда попугай снова пошел на них в пике, горланя: «Все равно, все равно!» Мулица инстинктивно крутанулась, подняла задние ноги и лягнула Самбранито в грудь; старик осел на руины алтаря, привалившись к пьедесталу.

Для ребятни это событие обернулось началом смертельно опасной игры, которая всем страшно понравилась: они принялись бегать вокруг мулицы, крича и хохоча, причем некоторые удары копытом едва не задевали мальчишечьи головы; но дети спаслись, потому что были детьми. Попугай в этом действе уже не участвовал: в небе границ нет, и он перелетел в сад. Теперь Росита стояла в центре двора, колотя передними копытами в цементный пол, а ребята водили вокруг нее хоровод. Вдруг Росита сорвалась с места и, к невероятному изумлению малышни, вскачь пустилась к ограде, отделявшей двор от улицы. Мальчишки проследили взглядом за тем, как она прыгнула и перелетела над оградой, а потом уже только слушали, как цокают по асфальту ее копыта, как убегает она со всех ног по улице, как удирает она из этого дома, как будто из дома удирали они. От радостного вопля взыграла кровь: видали, как она прыгнула? Ну да, выше попугая взлетела! И только потом догадались они взглянуть на старика, который сидел на руинах спиной к пьедесталу. Всем показалось, что он спит.

9

Неподалеку от обочины из сгустка теней встала одна, одна-единственная; ночь скрывала ее, прятала по частям, а потом выплевывала, отдавала на милость свету придорожных фонарей.

— Что ни говори, но в роли матраса ты очень мне пригодился, — будто продолжая прерванный разговор, заявил дядюшка Хесус, стряхивая с себя пыль. Один рукав пиджака и одна брючина были порваны, но сам он оказался живехонек, без единой царапины — упал крайне удачно. — Слава Тебе, Господи, Боже мой, за