Дом ярости - Эвелио Росеро

1

Предсказания Начо Кайседо откладывались. После окончания обеда он заявил, что лучше подождать, пока стемнеет, чтобы он мог «войти в союз» с предвестниками: свет дня не может послужить хорошим проводником, сказал он, а вот ночь и пророчества идут рука об руку, как пара влюбленных. Женщины разом выдохнули трогательное «О-о-о!». Пятнадцатилетняя Марианита Веласко, дочь крупного экспортера бананов Кристо Марии, оказалась из самых нетерпеливых; она просто умирала от желания стать свидетельницей предзнаменований; ей говорили, что предстоит адская игра. Ее отличали высокий выпуклый лоб восковой бледности, выдававший в ней девушку задумчивую, серые глаза, неподвижные и невыразительные, как литавры, и распущенные черные волосы до колен. Губы ее выражали неизменное презрение; ни к одному из предложенных на обед блюд она не прикоснулась, а потребовала «Пресли-бургер», который нужно было доставить из американского ресторана; в общем, выглядела она не только разочарованной, но и откровенно скучающей. Магистрат выдал ей некий аванс: предрек, что менее чем через три десятка лет воду начнут продавать в бутылках и бутылка воды будет стоить дороже, чем бутылка кока-колы. «Мир будет страдать от жажды, — объявил Начо. — Это станет началом конца». Ошеломление девочки, как и многих других присутствующих, оказалось искренним: вода в бутылках? дороже, чем кока-кола? Предсказание разочаровало. Все подумали, что магистрат над ними издевается, и потому на пророчествах никто больше не настаивал.

В отличие от сада с танцами, в столовой, напоминавшей елизаветинский камерный театр, вечер протекал под песнопения.

Сначала спели сестрички Барни.

Тощие как спички, дамы на шестом десятке одним прыжком поднялись на подмостки, где для них успели освободить место. Им аккомпанировали две гитары, два Давида, два книготорговца, — обычно именно они подыгрывали непрофессиональным исполнителям. Только на этот раз им выпало обеспечивать музыкальное сопровождение не для кого-нибудь, а для сестер Барни — золотых голосов, не больше и не меньше. Давидов приглашали в гости именно как гитаристов. Играли они вполне прилично. Оба также были благодарными клиентами магистрата: с его помощью им удалось отбиться от мощного иска по обвинению в клевете. Два Давида владели газетой под названием «Долус бонус[14]», в которой пописывали самые именитые профессора права всей страны, самые светлые головы. Их престижнейший книжный магазин «Юстиниан I», здание в шесть этажей, поэзии не предлагал, там продавались исключительно труды из области юриспруденции: декреты, плебисциты, кодексы, конституции, законы и постановления, статьи и подразделы. Начо Кайседо был одним из самых преданных его посетителей.

Сестры Барни, с черными сигарами в серебряных мундштуках, одевались по-мужски: суконные пиджаки, галстук и брюки; на голове — фетровые шляпы а-ля Гардель[15], на ногах двуцветные лаковые туфли. Глаза печальные; печаль была натуральной или наигранной, в зависимости от номера.

Они спели одно танго, другое и еще одно.

В молодости сестры пользовались широкой известностью как дуэт «Сестрички Пуреса» — по названию знаменитой марки мыла, их спонсора. В радиопрограммах, на пластинках и концертах их обычно представляли как Пурас, потому что именно так называли их преданные поклонники. Однако злые языки переименовали их в «Путас»[16].

Известность их была связана с тем, что в 1935 году, то есть тридцать пять лет назад, когда сестрам едва исполнилось пятнадцать, в аэропорту Медельина им довелось стать свидетелями гибели их идола, Карлоса Гарделя. В то утро, 24 июня, они вместе с сотнями других фанатов провожали певца после его гастрольного тура по стране: кто знал, когда он к ним вернется в следующий раз? Самолет, на котором звезда должна была вылететь в Кали, выруливая на взлетную полосу, столкнулся с другим лайнером, ожидавшим своей очереди. Оба самолета, каждый с полными баками, мгновенно превратились в один огненный шар. Сестрички Барни принадлежали к числу тех экзальтированных поклонниц, кто возжелал совершить самосожжение, «чтобы испытать то же, что пережил Карлитос», «чтобы умереть его смертью, чтобы вместе с ним воскреснуть». Соответствующая попытка была предпринята в одном из школьных дворов Медельина. Участие в ней приняла среди прочих и директриса данного учебного заведения. Сестры Барни были самыми младшими. От смерти в языках пламени их спас какой-то незнакомец — ангел, скажут они спустя годы, — который выдернул их из костра человеческих тел, оттащил насильно, уведя со двора в тот момент, когда девочки уже с ног до головы были облиты бензином. Он уберег их от собственной глупости, от страдания и боли. Другим же фанатичкам и в самом деле удалось себя подпалить, однако до кульминации дело так и не дошло. Только одна из них до последней капли испила чашу Карлитоса. Этим она и прославилась. Имя ее звучало на каждом концерте сестер Пурас, чтивших ее память. «Наше сегодняшнее единение душ, — в один голос говорили они, звеня слезами в голосе, — посвящено Лоренсите Кампо де Асис, совершившей самосожжение во имя любви двадцать четвертого июня тысяча девятьсот тридцать пятого года, в день, когда погиб Дрозд».

Они исполнили танго из репертуара Карлоса Гарделя: «Принимаю и требую», «Пустая постель» и в завершение классическое «Прощайте, парни». Столовая взорвалась беспримерными овациями. В поднявшемся грохоте никто не услышал вопроса Марианиты Веласко, интересовавшейся, кто такая эта Лоренсита и кто такой этот Дрозд, который сгорел. Только Уриэла, сидевшая на удалении шести-семи мест от нее за гигантским столом, обратила на Марианиту внимание; только Уриэла кивнула, улыбнувшись ее вопросу. Обе они заметили и отметили друг друга. Девушки были почти ровесницами, и это побудило их сесть рядом, поскольку многие гости стали меняться местами, следуя своим предпочтениям.

2

Сальвадор Кантанте, муж Пепы Соль, был трубачом. Фамилию свою Сальвадор не оправдывал: он был нем[17]. Зато на трубе играл как бог. По слухам, язык ему отрезали из-за любви, в виде мести. Иные же уверяли, что это был несчастный случай: он вроде как принялся обнимать собачку, которую держала на коленях одна его подружка, попытался поцеловать ее в мордочку, а собачка, дескать, потеряла терпение, вследствие чего Сальвадор Кантанте потерял язык. Ну и кому тут верить? Истинной правдой, однако, было то, что и до случившегося с ним несчастья он владел инструментом как бог. Непревзойденный солист, он играл не где-нибудь, а на Кубе. А когда президент Эчандиа пригласил его во дворец Сан-Карлос, он туда не пошел: к тому времени, в свои тридцать четыре года, языка он уже лишился. Теперь ему было шестьдесят, и публика его ограничивалась кругом друзей, родственников и всемогущих покровителей, каковым был и Начо Кайседо, юрисконсульт по правовым вопросам его жены, Пепы Соль, крайне удачливой экспортерши водки.

Подобно буре и шороху,