На коне бледном - Энди Марино

И теперь они взаимосвязаны. Но действует ли она так на всех? Понятия не имею. Не стоит предполагать, что в этой скульптуре есть какая-то магическая сила – скорее всего, ее там не больше, чем если бы какой-нибудь ребенок собрал кучу хлама и назвал это статуей. Но мне точно известно, что я никогда не испытывала ничего подобного при виде остальных скульптур, что принадлежали Бельмонтам.

– И мы еще даже не добрались до самой интересной части, – говорит Хелена.

– Ну, то что есть, уже неплохо.

– Я имею в виду его работу во взаимодействии с сестрой. Эти нематериальные связи.

Сестрой. Речь, наверное, о вас, леди.

– Тот акт творения, что отец предназначил для нас, – тихо говорит Гриффин.

Наступает очередная многозначительная пауза. Я так редко слышала их разговоры об этом, поэтому знаю лишь немного о том, что они имеют в виду. Вся эта, гм, парадигма – скульптор и художник, работающие вместе над тем сумасшедшим дерьмом, которое Мариус ван Лиман несколько сотен лет назад изложил в своей книге, – предназначалась для Гриффина и Хелены. В том смысле, что вот вам, ребята, план, которому нужно следовать. Вот только у них никогда ничего не получалось. Все, чего они смогли добиться задолго до моего появления здесь (ну, и до времен Авраама Линкольна), это мелкие контекстные подсказки и так далее.

– Мы могли бы сделать это сами, – постепенно успокаиваясь, говорит Гриффин.

– Каким образом? – спрашивает Хелена. – Затратив еще уйму времени? Мы нашли решение. Единственное.

– Вот, значит, как ты все это воспринимаешь! – с притворным восхищением восклицает он.

– Да ладно тебе, Гриффин. – Несмотря на то что Хелена наполовину пьяна от какой-то смешанной ею дряни, изменяющей сознание, она все же четко формулирует мысли. – Нет ничего более бесполезного и уродливого, чем гноящаяся горечь. Есть лишь одна причина, по которой я все принимаю, и она заключается в том, что это не неудача, это дар – иметь возможность осознать, что ты не способен на акт созидания, и перенаправить свою энергию на поиск тех, кто способен. Погрязнув в горечи, мы, возможно, вообще никогда бы не нашли Питера и Бетси.

Бетси. Так вот как вас зовут.

Саму Хелену, между прочим, иначе как дерьмом и не назовешь. Хотя, конечно, энергию она перенаправлять умеет – вот только я лично видела, что она перенаправила свою собственную горечь не в дзен-подобие принятия, которое она только что проповедовала своему брату, а в чистую злобу.

Знаете, каково это, когда тебе с лица живьем сдирают кожу? А я вот знаю благодаря Хелене и тому изогнутому ножу, что лежит на столе в их святилище. И в ее глазах, прежде чем слезы, боль и паника затуманили мне зрение, я видела то самое гребаное перенаправление. Она может говорить все что угодно и демонстрировать профессиональный лоск, но ее горечь и неудачи давно превратились в глубине ее души в раскаленную добела сверхновую, и она позволяет этой звезде питаться ею же, в том смысле, что, пока она практически парит над плюшевыми коврами, маленькие злобные электроны бешено кружатся вокруг этой долбаной сверхновой, как мечи в «Зельде». Она просто перенаправляет свою одержимость на садизм.

Я могу рассказать, что самое худшее – это та доля секунды, которая длится до того, как лезвие погрузится в кожу. Это как у дантиста, когда вы готовитесь к уколу, зная, что ничего не можете с этим поделать, – только в миллион раз хуже. Все происходит само по себе, и вы уже не человек, вы лишены любой свободы воли. Вы – не что иное, как принимающее муки существо, пришпиленная к подушечке бабочка, которая по какой-то иронии что-то все еще чувствует.

У меня тогда была истерика – и это худшее, что может быть, когда с тебя сдирают шкуру. Я не знаю, высокая ли у меня переносимость боли. Я читала, что ведьмы, которых сжигали на кострах (и Бельмонты, насколько я знаю, вполне могли быть этому свидетелями), либо задыхались от дыма, либо впадали в такой шок, что страдали совсем недолго. Это звучит странно, но привыкнуть к тому, как лезвие входит в вашу плоть, можно. Затем, как раз в тот момент, когда ваши мысли мечутся от «я справлюсь с этим» до «я достигла нового уровня смелости, принятия и толерантности к боли» и все такое, – каждое нервное окончание на внутренней стороне вашей кожи начинает гореть, плавиться и рваться на части. И самое худшее, что прекратить это невозможно.

Я спасу вас от того, что грядет, Бетси. Я найду способ.

– Посмотрим, что она подготовила, наша признанная художница-монументалистка, – говорит Гриффин. Он наклоняется вперед и принимается возиться с планшетным компьютером на столе. Главный экран заполняет новое изображение, и я вижу вас – точнее, уже тебя – Бетси Ларкин. Приятно называть тебя по имени, и я надеюсь, что так продолжится и дальше.

Бельмонты смотрят на свою пленницу. Изображение немного дрожит, когда то, что осталось от съежившегося там, в темноте, Лейфа, пытается удерживать камеру неподвижной. Интересно, удалось ли тебе как-то начать с ним общаться? Впрочем – неважно.

– Что она делает? – бормочет Гриффин.

На экране видно, что ты лежишь на чем-то, похожем на гамак. Из тьмы невидимого потолка спускаются длинные провода, на которых на высоте фута от пола держится сетка. Больше всего это похоже на часть какой-то тщательно продуманной постановки, словно все будет использоваться как механизм в «Призраке оперы» и позволит призраку парить над аудиторией (такое вообще бывает?).

– Дремлет, – говорит Хелена. – Возможно, это часть ее творческого процесса.

Гриффин бросает на нее взгляд:

– Ей нужно работать. Она отстает от графика.

Он направляется к двери, ведущей в подземный зал.

– Ты собираешься произнести пафосную речь? Серьезно, не могу дождаться этого. – Хелена следует за ним по пятам. – Мне не терпится узнать, что же за слова слетят с твоих губ.

– Я просто должен вернуть ее в нужное русло.

– Твоя значимая речь. Твои ободряющие слова в перерыве. Твой День святого Криспина[18]. Твой момент храбрости. Английские джентльмены, сонно потягивающиеся в постели, поймут, что они прокляты навечно, – ну и так далее.

Они выходят из комнаты, а все еще скрывающийся в тени Гамли поправляет стулья и начинает возиться с мониторами. Бельмонты обходят неисправный лифт – его вход полностью замурован строительной бригадой из БШХ. Самое странное, что этот выход заложен банальными красными кирпичами, из которых строят школы, что причудливо сочетается с эстетикой психбольницы этих многоуровневых подвальных коридоров.

По сути, эти проходы – единственное место, куда постоянно меняющиеся эстетические требования