На коне бледном - Энди Марино

Бельмонтов никогда по-настоящему не проникали. Над головой висят на проводах голые лампочки, вокруг – холодные серые стены, и больше ничего. Я следую за ними, над ними и вокруг них, везде и нигде. После того как двадцать семь лет ходишь на двух ногах, научиться ходить иначе несколько проблематично. К чему действительно трудно привыкнуть, когда впервые обнаруживаешь, что ты умерла и заняла какое-то созданное людьми пространство, вместо того чтобы оказаться парящим в блаженной загробной жизни, так это к внетелесной механике. Если ты думаешь, что просто будешь дрейфовать, как разумный воздушный шарик, или сможешь контролировать себя, у меня для тебя плохие новости.

Испытав первый оргазм, я почувствовала странное ощущение, что комната вокруг меня пульсирует в размерах. Стены увеличиваются, выдвигаются наружу, а затем смыкаются, пока я словно плыву по волнам. Когда ты умираешь, то чувствуешь нечто похожее: понимаешь, что ошеломлена, – и в то же время находишься в месте, которое не имеет никакого рационального объяснения. Потому что рядом уже нет человека, который минуту назад держал у твоего лица нож с перламутровой ручкой. Это как внезапное появление дополнительной сцены в кино, когда астронавты на тренировке впервые привыкают к невесомости, – за исключением того, что передо мной не плавали капли воды, которыми я могла бы любоваться и которые могла бы глотать.

Мы проходим мимо замурованного, бесполезного лифта. В коридор просачиваются приглушенные звуки того, что заперто за кирпичами. Хелена и Гриффин проходят мимо как ни в чем не бывало, но я знаю, что это завладело их вниманием так же, как и моим. Неуловимое присутствие за кирпичами вызывает в голове образ мертвого коня, повисшего на строительных лесах, постепенно опускающегося с огромной высоты на обширное и пустынное поле.

Ненавижу.

Мы быстро проходим мимо, конь отступает. Я следую за Хеленой и Гриффином к работающему лифту в конце коридора. Нам троим здесь тесно. Я, как обычно, оказавшись с этой парочкой в тесном помещении, пытаюсь дать им о себе знать. Эти призрачные штучки уже доведены у меня до автоматизма. Я пытаюсь раскачать кабину лифта, дергаю ее из стороны в сторону, но кажется, будто я несу на плечах нечто, словно поглощающее меня, так что мы сосуществуем в одном пространстве, а не отталкиваемся друг от друга, как если бы я была материальна. Это до сих пор сводит меня с ума, даже спустя столько времени. Играет тихая музыка, зацикленная на бесконечном повторении «Девушки из Ипанемы», – Гриффину показалось, что это БЕЗУМНО СМЕШНО. По крайней мере, мы в лифте номер два. Лифт номер три – это «Побег» (песня о Пине Коладе). Никто не любит мокнуть под дождем, какого черта…

Я воплю как банши. Как мне кажется – просто оглушительно. Они не реагируют.

Гриффин лениво насвистывает какую-то мелодию. Хелена закрывает глаза.

Я изменяю себя так, чтобы начать расширяться и сжиматься. Я повсюду, тысяча локтей врезается в позолоченную обшивку лифта, позаимствованную из какого-то небоскреба в стиле ар-деко на Манхэттене. Будь в этом или будущем мире хоть какая-то справедливость, я бы их сейчас просто раздавила. Какофония звуков свела бы их с ума. Из ушей, носа и глаз текла бы кровь. Безумие бы все нарастало, а свет мерцал.

Гриффин шмыгает носом и чешет его. «Девушка из Ипанемы» весело звенит ксилофоном.

Многие годы я задавалась вопросом, есть ли другие, подобные мне. Вынужденные из-за какого-то оккультного крючкотворства, напутанного Бельмонтами, оставаться на месте своей ужасной смерти. Испытывающие экзистенциальные муки плененной души, не имеющие привилегий нормальных призраков. Но за все те годы, что я исследую музей, я не наткнулась ни на малейший намек существования кого-то, похожего на меня.

Я обвиваю руками шею Гриффина. Душу его. Ничего не происходит.

Разочарование нарастает. Я кричу, но уже не для того, чтобы кого-нибудь напугать. Сейчас это единственное, что может помочь мне отвлечься.

Золотые двери открываются. Они выходят из лифта, и двери бесшумно закрываются за ними.

Мы проходим в длинную галерею, освещенную фальшивыми свечами, стоящими в бра, которые испускают размытый, неуверенный свет. «Погубленный, – шепчет голос в моей голове. – Погубленный». Пол, некогда выложенный прекрасным полированным итальянским мрамором – я помню, как завершалось строительство этого крыла, – теперь пестрит плитками, которые я могу назвать только влажными. Кажется, что десяток некогда твердых, ужасно дорогих плит расплавились до вязкой мраморной массы. Гриффин берет Хелену за руку и медленно проводит ее по этому странному, маниакальному рисунку для игры в классики. Погубленный. В галерее пахнет влажной, прогорклой краской – кажется, что ее годами смешивали с яйцами, чтобы лучше загустевала, и выставляли сюда.

Туфелька Хелены – представляющая собой любопытное сочетание домашней обуви и босоножки на высоком каблуке – скользит по одной из жидких плиток, увлекая за собой кусочек расплавленного мрамора.

– Черт, – говорит она. Ее реакция замедленая и отстраненная – недолгий эффект после коктейлей.

– Мы купим тебе другую пару, – вздыхает Гриффин.

– Другой пары таких нет, – отмахивается Хелена. – Зачем мы пошли этим путем?

– Я подумал, что, учитывая твое душевное состояние, визит к старому другу тебя порадует.

На стенах висят маленькие квадратные картины, некоторые не больше почтовых марок – но все они в тяжелых, богато украшенных рамах, в сто раз превышающих их размеры. Я едва могу вспомнить, что здесь произошло, кто этот художник, о котором идет речь. Мы приближаемся к картинам, и в воздухе начинает пахнуть чем-то мягким, химическим. Дешевыми чистящими средствами. Это запах унылого офиса, крошечного кабинетика 1980-х годов, эпохи, когда еще разрешали курить в помещении. Пожелтевшие бумаги, прикрепленные к облупившимся стенам, нескончаемый гул гигантского копировального аппарата, захлопывающиеся хрупкие металлические ящики, пригоревший кофе в комнате отдыха, потолок в пятнах цвета попкорна. «Погубленный», – говорит голос, нежный, как одуванчик, разбрасывающий зонтики семян.

– Ах! – Хелена наклоняется рассмотреть первый из множества крошечных рисунков. – Я давно о ней не вспоминала.

Я тоже – и теперь понимаю почему – старалась об этом не думать.

Калина Годфри – автор замысловатых миниатюр, на которых изображены различные места с печальной атмосферой. Не такой печальной, как на кладбищах во время похорон, или в палатах интенсивной терапии, или после кровавых сражений. Печальной, но не драматичной, не трогающей за живое. Это не обнажение бедности – я здесь этой блевотины насмотрелась, – и не фотографии городского упадка. Но все равно это нарисовано так, будто что-то разъедает вашу душу – и причем очень тщательно.

Первая картина, размером с крекер Triscuit, заключена в раму такой устрашающей красоты, что от противопоставления мне снова хочется кричать. Я вслед за Хеленой