На коне бледном - Энди Марино

наклоняюсь поближе и чувствую, как меня затягивает в изображение, словно это туннель, а не двумерная картинка. Каждая деталь идеально находится на своем месте, каждая линия фотореалистична. Замечательный стиль Калины Годфри с новой силой бьет по нервам. Здесь изображен обычный офис – я будто почувствовала его запах за мгновение до того, как увидела: мертвецки пустое, безжизненное место, запечатленное в своей мертвенности. Все, от картотечных шкафов до стен и стандартного бежевого ковра, выкрашено в светло-желтый цвет, напоминающий оттенок старых газет. Здесь нет людей, только вещи, но эти вещи настолько угнетают, что мне хочется выпрыгнуть из несуществующей кожи.

Хелена переходит к следующей картине в ряду, Гриффин чуть отстает, попеременно то ухмыляясь, то проверяя свой телефон. Я следую за Хеленой, постепенно вспоминая все больше и больше. Как Калину засунули сюда, так и не дав ей никаких объяснений, почему она здесь оказалась или что ей нужно сделать, чтобы вырваться на свободу. Они вообще не общались с ней, БШХ просто просовывали ей через щель в двери еду и принадлежности для рисования, которые могли понадобиться. И никто никогда ей так и не ответил ни на ее крики, ни на требования, ни на мольбы.

Просто представь: тебя ни с того ни с сего накачивают мощным снотворным, похищают – и ты, вялая и дезориентированная, просыпаешься в комнате размером с гараж на три машины, оформленный в стиле гостиной в нью-йоркской квартире 1920-х годов. А потом представь, что ты пытаешься сориентироваться, что вообще происходит, до самого конца своей жизни так и не услышав ни одного голоса. Бельмонты ставили на Калине эксперимент, так же как и на мне: проверяли пределы того, на что способен художник, заставляли создавать эксклюзивные картины, которые не могли быть созданы ни при каких других обстоятельствах на Земле, потому что в данном случае обстоятельства были экстремальными, и только от Бельмонтов зависело, каковы они будут. И все, что отныне ждет, – лишь смятение, ужас и нисходящая спираль реальности, пока в камеру регулярно доставляют лучшие масляные краски, кисти из конского волоса и вообще все художественные принадлежности, которые можно купить за деньги.

Калина Годфри прожила так два года и семь месяцев, прежде чем сдалась. (Как долго ты продержишься, Бетси, если мне не удастся тебя освободить?) Она создала тридцать семь новых картин, прежде чем начала резать собственное тело, – и все эти картины выставлены в этой галерее. Ты можешь подумать, что эти изображения – линейная прогрессия психической дезинтеграции, вроде тех, что изображаются на рекламных щитах о вреде употребления наркотиков: их ставили в Харт-Спрингс, когда я была маленькой. Но по произведениям Калины этого не скажешь. Глядя на эти картины, невозможно догадаться, в каком состоянии она находилась. Ни единого изъяна в стиле или технике. Она до самого конца продолжала рисовать свои миниатюры. Но почему?

Меня попросту сбивают с толку размышления об этом, пока я бреду мимо ряда плохо освещенных офисных помещений. Даже когда она заживо сдирала с себя кожу, это никак не отразилось на ее творчестве. Ни капли крови не испортило полотно. Сила воли или просто другая форма безумия? Мы с Хеленой движемся вдоль ряда картин. Вот угол измельчителя бумаги, знак выхода, пустой стол с лежащей на нем картонной папкой – все, что изображено на миниатюре, выглядит идеально, до последней скрепки.

Последняя картина, номер тридцать семь, не более и не менее интересна, чем все остальные. Она не служит каким-то заключением, не кажется попыткой подвести итог всему – искусству или жизни. Это простой рисунок, изображающий пластиковый настольный органайзер. В нем стоит несколько ручек и маркеров. Средство для удаления скрепок. Вот и все.

Но Калина рисовала это, уже когда ее запястья были изрублены на куски заточенным мастихином. Истекала кровью, прощалась с жестоким миром – и показала: вот что я однажды увидела в магазине канцтоваров.

Бельмонты выкачали из этой грустной, испорченной энергии целые десятилетия жизни. Один из их самых успешных экспериментов.

Хелена проводит пальцем по краю – там, где рамка соприкасается с холстом.

– Только подумай, – говорит она: голос звучит задумчиво, но все так же медоточиво.

– Думаю. – Гриффин разглядывает собственные ногти, вероятно, сожалея, что вообще притащил сестру сюда.

– Последнее творение Калины Годфри, – говорит Хелена, – это.

– Ммм-хмм… – Взгляд Гриффина дергается от картин к двери за ними.

– Мы сделали с ней это. – Хелена отступает на шаг и резким поворотом головы окидывает всю серию картин.

– Она сама с собой это сделала, – напоминает ей Гриффин.

Хелена поворачивается, чтобы посмотреть на брата.

– Я не знаю, храбрость это или что-то еще. Может быть, все наоборот. Чистый страх. – В ее голосе слышится нотка удивления. Ищущая, почти умоляющая. – Ты находишься в совершенно напряженных обстоятельствах – и продолжаешь делать все то же, что и всегда. Просто продолжаешь. Почему здесь не проявилось никаких искажений? Здесь нет ни единой неуместной линии. Тебя оторвали от всего, что ты знаешь, от всех, кого ты любишь, не дали никаких ответов, ты не получаешь никаких контактов с людьми почти три года. – Она поворачивается, чтобы еще раз взглянуть на органайзер на картине. – И ты все равно продолжаешь работать все с той же скоростью, в том же стиле. – Она качает головой. – Я чего-то здесь не понимаю? Чего-то не вижу? Что-то спрятано в одной из этих картин?

– Там ничего нет, – говорит Гриффин. – Все это ровным счетом ничего не значит.

Его голос звучит почти гордо. И я склонна с ним согласиться. Все, что здесь осталось от полностью разрушенной жизни, – лишь серия картин, которые говорят о неизменном состоянии души. Как это вообще возможно?

Когда они, например, похитили меня, мой голос изменился, дискомфорт и страх, что я испытывала, проявлялись дрожью и пропущенными нотами. Вероятно, это и ускорило мою кончину. Мой сюжет оказался слишком предсказуем. Я была напугана и бесполезна – и потому никак не могла существенно повлиять на их смертность.

Но Калина? То, что с ней случилось, приводит меня в ужас. Сила, если это действительно была она… Сила штамповать эти точные крохи фирменной серости, в то время как ее разум попросту разваливался на части. Я знаю, почему не захожу в это крыло. Мне не нравится думать об этом. И то, что просочилось шепотом из крыла инсталляций, уничтожило плитку на полу и смешало ее отвратительный запах с запахом картин Калины, лишний раз подчеркивает, насколько открыта и прямолинейна она была. В некотором роде она до самого конца была самой собой.

Скука Гриффина, царящая на